Нокс стоит у стола с ноутбуком, телефоном и экраном камер — уже успел превратить спальню в штаб.
— Ты вообще умеешь отдыхать? — спрашиваю я.
Он поднимает глаза.
— Нет.
— Самокритично.
— Подойди.
Я останавливаюсь.
— Если сейчас решил проверить повязку, делай молча. У меня лимит заботливых приказов на сегодня исчерпан.
Он берёт меня за подбородок — пальцы ложатся легко, слишком легко для него — и поворачивает моё лицо к лампе. Я смотрю на его горло, потому что в глаза сейчас опасно: там слишком много злости, усталости и контроля, который держится на зубах.
— Ровно, — говорит он.
— Я справилась. Представь себе, женщины иногда умеют клеить пластырь без мужского надзора.
— Не сомневался.
— Сомневался. У тебя это на лице написано.
Он отпускает меня и кивает на стол.
— Ешь.
Там уже стоит новая тарелка — суп, хлеб, вода. Я смотрю на еду и понимаю, что голод есть, хотя желудок до этого делал вид, что умер от стресса.
— Ты заказал суп?
— Тебе легче жевать.
Я беру ложку и сажусь в кресло.
— Это почти мило. Ужас.
— Ешь.
— Всё, момент испорчен.
Он остаётся рядом, смотрит на экран. Я ем медленно — щёка болит при каждом движении, и Нокс замечает каждый раз, когда я морщусь. Это раздражает и странно успокаивает.
Через несколько минут я откладываю ложку.
— Ты сказал, что Накамура был в доме твоего отца.
Нокс не сразу отвечает. На экране камеры показывают пустой коридор.
— Да.
— Он был там, когда умерла твоя мать?
Его пальцы на краю стола сжимаются.
— У двери.
Я молчу — впервые за вечер не знаю, как задать следующий вопрос, чтобы не попасть ножом в живое. Нокс сам продолжает:
— Отец не любил свидетелей. Но любил, когда нужные люди видят урок.
— И ребёнка он тоже оставил смотреть.
— Меня он считал частью урока.
Голос ровный, но в нём нет пустоты — только плотная, сухая боль, которую он научился не показывать. Я вспоминаю маленького мальчика на стадионе, кровь на чужих лицах, его тёмные глаза и девочку, которая сказала «я люблю тебя», потому что ничего умнее в семь лет не придумала.
— После той встречи со мной тебя отправили в интернат? — спрашиваю я.
Он поворачивает голову.
— Да.
— Почему?
— Я сбежал с охраны. Отец решил, что дом делает меня мягким.
— Ты избил подростков на заброшенном стадионе. Очень мягко.
— Я проводил тебя к школе.
— О да, почти герой сказки. Только с кровью на костяшках.
Он смотрит на мои губы — быстро, но я замечаю.
— Ты тогда сказала странную вещь.
У меня внутри всё сжимается от смущения и чего-то тёплого.
— Мне было семь. У меня был ограниченный набор инструментов: паника, абсурд и розовый рюкзак.
— Ты сказала, что любишь меня.
— Чтобы ты перестал бить людей.
— Сработало.
Я тихо смеюсь и тут же морщусь от боли. Нокс делает шаг ко мне, но я поднимаю ложку как оружие.
— Не надо. Я сама виновата, что решила смеяться с разрезанным лицом.
Он останавливается.
— Ты и сейчас используешь абсурд, когда боишься.
— А ты используешь угрозы, камеры и плохие решения. У каждого свой стиль.
Он садится напротив. Между нами стол, тарелка супа, экран с камерами и годами накопленная чужая ложь.
— Ты боишься моего отца? — спрашивает он.
Я смотрю на воду в стакане. Врать можно, но он услышит.
— Да.
Он кивает.
— Правильно.
— Не начинай.
— Это разумно.
— Бояться человека, который может послать стрелка мне в лицо? Да, Нокс, внезапно у меня есть мозг.
— Он не остановится.
От этих слов кожа на руках становится холоднее.
— Почему?
Нокс откидывается на спинку стула. В свете лампы его лицо кажется резче — красивое, закрытое, уставшее.
— Я поехал к родным матери. Узнал правду. Привёз тебя сюда. Для него это цепочка ошибок.
— Я ошибка?
— Для него.
— А для тебя?
Он смотрит прямо.
— Ты выбор.
Я замираю. Вот так просто, без красивой обёртки, без попытки звучать как мужчина из нормального романа. У Нокса даже признания похожи на приговор.
— Звучит опасно, — говорю я.
— Так и есть.
— Чудесно, очень успокаивает.
— Я не умею успокаивать.
— Я заметила.
Он наклоняется ближе, кладёт локти на колени, и голос становится ниже:
— Я умею держать.
— Иногда это одно и то же.
— Иногда.
— А иногда — клетка.
Он смотрит на меня долго. Я вижу, как слово ложится туда, куда попало раньше: сейф, клетка, его мать, документы, развод, маленький Нокс, которого хотели забрать и не успели.
— Я не хочу быть как он, — говорит Нокс тихо.
Если бы в комнате что-то упало, я бы испугалась меньше. Я ставлю ложку в тарелку и вытираю пальцы салфеткой, потому что надо что-то делать руками.
— Тогда не будь.
— Ты говоришь так, будто это просто.
— Нет. Я говорю так, будто выбора у тебя больше, чем он внушал.
Он отворачивается к экрану.
— Он сделал из меня то, что хотел.
— А я филолог, но почему-то сегодня обсуждаю киллеров в футболке убийцы. Жизнь иногда меняет жанр.
Нокс снова почти улыбается.
— Ты называешь меня убийцей, пока носишь мою одежду.
— Она удобная. Не льсти себе.
На экране одна из камер мигает. Нокс мгновенно встаёт — тело собирается, взгляд становится пустым, рука уходит к пистолету под столом. Я не видела, когда он успел положить его туда.
— Что? — спрашиваю я, тоже поднимаясь.
Он показывает мне ладонью молчать. Камера у заднего сада секунду показывает помехи, потом снова чистую картинку: пустая дорожка, кусты, свет фонаря на листьях.
Телефон Нокса вибрирует. Он читает сообщение.
— Охрана проверяет задний контур.
— Это он?
— Не знаю.
— Как утешительно.
Он берёт меня за руку и тянет к двери.
— Куда?
— Внутренняя комната.
— Нет.
Он останавливается так резко, что я почти