Я стою рядом с ним и держу его за руку. Сама не заметила, когда это сделала — наверное, в тот момент, когда на экране появилось лицо человека с ожогом на шее и Нокс посмотрел так, будто ему снова двенадцать и он лежит на полу после удара. Он не отнимает руку. Раньше Нокс хватал, прижимал, забирал пространство, а сейчас его пальцы лежат в моих почти неподвижно, и от этого становится неприятно горячо под рёбрами.
— Ты побледнела, — говорит он, не глядя на меня.
— Спасибо, всегда мечтала услышать комплимент после покушения.
Он поворачивает голову, и взгляд сразу цепляет повязку на моей щеке.
— Болит?
— Терпимо.
— Врёшь.
— Учусь у лучших.
Уголок его рта едва двигается — почти ничего, но я уже слишком хорошо читаю его почти ничего. Нокс смотрит на камеры: ворота закрыты, двор пустой, охрана на местах. На экране всё спокойно, хотя где-то в городе ходит человек его отца и, возможно, уже держал меня в прицеле.
— Тебе нужно лечь, — говорит он.
— Мне нужен душ, чистая одежда и пять минут без мужиков, которые обсуждают, кто хотел меня убить.
— Душ будет в моей комнате.
Я отпускаю его руку и отступаю на шаг.
— Конечно, зачем мне гостевая, если можно сразу перейти к режиму заложницы класса люкс.
Он убирает телефон в карман и подходит ближе. Я чувствую запах его кожи, кофе и улицы — слишком близко, слишком быстро, слишком он.
— Ты будешь там, где я смогу держать дверь под контролем.
— Дверь в душ тоже?
— Если начнёшь падать, да.
Я смотрю ему в глаза и говорю твёрдо:
— Я не собираюсь падать.
— Сегодня в тебя стреляли.
— Я в курсе, была на месте происшествия.
— Значит, спор закончен.
Я усмехаюсь, и щёку сразу тянет болью.
— Ты правда думаешь, что можешь закончить спор одной фразой?
— С тобой нет.
— Прогресс.
Он смотрит на меня дольше, чем нужно. В этом взгляде нет привычного голода — есть проверка, подсчёт дыхания, поиск трещин, через которые я могу рассыпаться. Нокс будто заранее решает, чем их закроет.
— Я не сломалась, — говорю я тише.
Его пальцы касаются моего запястья — коротко, почти осторожно.
— Я вижу.
— Тогда перестань смотреть так, будто я умру, если моргну.
— Не могу.
Я закатываю глаза и отворачиваюсь к лестнице.
Дом Нокса дорогой, но меня этим не удивить. У моих родителей тоже есть мрамор, охрана, картины и лестницы, на которых можно снимать рекламу духов. Только здесь всё выглядит так, будто красоту выбирал человек, которому плевать на красоту: дорого, чисто, удобно для наблюдения. В каждом углу смысл, и этот смысл не про уют.
На втором этаже пахнет деревом и чем-то холодным. Нокс идёт рядом, хотя мог бы впереди. Я замечаю и молчу — у него сегодня редкий приступ почти человеческого поведения, пугать нельзя.
Он открывает дверь своей комнаты, и я вхожу первой. Комната большая, с широкими окнами, тяжёлыми шторами и кроватью, на которой можно совершить пару ошибок и ещё останется место для морального кризиса. Вдоль стены тёмные шкафы, на тумбе часы, книга и нож. У нормальных людей у кровати вода, у Нокса — предмет, которым можно вскрыть горло.
— Миленько, — говорю я, кивая на нож. — Очень по-домашнему.
— Привычка.
— У тебя все привычки выглядят как пункт обвинения.
Он проходит к окну, проверяет замок и касается маленькой панели у стены. Шторы двигаются и закрывают стекло, комната сразу становится теснее, хотя места здесь больше, чем в моей спальне.
— Ванная там, — он показывает на дверь слева. — Полотенца в шкафу. Одежду принесу.
— Я могу попросить кого-то привезти мои вещи.
— Позже.
Я медленно поворачиваюсь к нему.
— Нокс.
Он смотрит спокойно, и это бесит сильнее крика.
— Сегодня нет.
— Ты хочешь, чтобы я ходила в твоих футболках, потому что это удобно для твоего контроля?
Его взгляд опускается на ткань, которая висит на мне слишком свободно.
— Да.
— Спасибо за честность. Отвратительно, но честно.
Он достаёт из шкафа чистую футболку и мягкие штаны, кладёт на край кровати. Движения точные, без лишнего шума — у человека, который умеет убивать, даже одежда ложится как улика.
— Дверь не закрывай до конца, — говорит он.
— Я помню: киллер в сливе, обморок, трагедия.
— Сэйдж.
Я беру одежду и бросаю через плечо:
— Попробуешь войти без стука — воткну твой декоративный нож в матрас. Предупреждаю, потому что я вежливая.
— Матрас дорогой.
— Будет повод купить новый. Ты же богатый.
Он почти улыбается, и я ухожу в ванную, пока не начала улыбаться в ответ.
В ванной свет мягкий, зеркало огромное, пол тёплый — всё дорого и безлико. Я кладу одежду на край раковины и смотрю на себя. Повязка белеет на щеке, кровь у края подсохла тонкой линией. Я осторожно снимаю её, и кожа тут же отзывается болью. Три шва. Всего три. Смешное число, если думать о том, что пуля могла войти выше, глубже, могла забрать глаз.
Я хватаюсь за раковину и дышу: раз, два, три. Меня не убили — просто повезло. Или Нокс успел дёрнуть меня на себя. В моём случае слово «повезло» теперь имеет лицо опасного психа и привычку проверять камеры.
— Сэйдж, — слышится за дверью.
Я вздрагиваю и злюсь за это.
— Жива.
— Подойди к двери.
Я открываю дверь на ладонь и высовываю голову.
— Вот, довольны, мистер паранойя?
Нокс стоит у кровати, руки в карманах, плечи напряжены.
— Обработай шов и не мочи сильно.
— Доктор уже сказал.
— Повтори.
— Обработать, не мочить, не трогать грязными руками, не умирать в ванной Нокса Восса, потому что это испортит интерьер.
Его взгляд задерживается на моей щеке.
— Смешно.
— Мне да.
— Мне нет.
Я закрываю дверь, оставив щель, и включаю воду.
Душ выходит странным: я стараюсь не мочить лицо, двигаюсь осторожно, как человек, который вдруг понял, что тело можно повредить за секунду. Вода смывает запах больницы, дороги и чужого выстрела, но не смывает чувство, что где-то за стенами этого дома чужой мужчина с ожогом на шее знает моё лицо.
Когда