— Пригнись.
— Нокс…
— Пригнись, блядь.
Я сгибаюсь, прижимая ладонь к щеке. Боль накрывает так, будто кто-то провёл раскалённой проволокой от скулы к губе.
Машина срывается с места, шины визжат на мокром асфальте. Я бьюсь плечом о дверь и матерюсь бессвязно.
— Он попал? — голос Нокса ледяной, но в нём слышится то, что он пытается скрыть.
— Я не знаю!
— Убери руку.
— Иди нахер.
— Сэйдж.
Я убираю ладонь. Кровь сразу ползёт ниже. Нокс бросает быстрый взгляд на моё лицо, потом на дорогу. Его челюсть каменеет.
— Скользящая, глубокая.
— Ты врач?
— Нет. Но я видел много ран. Прижми сильнее.
Он перестраивается так резко, что машина проскальзывает между грузовиком и седаном. Водитель сигналит, Нокс не моргает. Я смотрю на его профиль — руки на руле, спокойное лицо, этот жуткий контроль — и понимаю, что он проверяет, не плыву ли я.
— Ты водишь как человек, которому запретили американские горки в детстве, — говорю я, чтобы отвлечься.
— Ещё.
— Твоя машина пахнет дорогим кожаным гробом.
— Ещё.
— Если у меня останется шрам, ты купишь мне крем. Очень дорогой. Чтобы от цены у тебя заболело эго.
— Куплю.
— И будешь виноват.
— Я уже.
Эта короткая фраза выбивает из меня воздух. Я замолкаю, смотрю на него, не зная, что сказать.
— Я сказала это не для того, чтобы ты включал трагичного мужчину, — выдавливаю я.
— Молчи и дави на рану.
— Ты сам сказал говорить.
— Уже жалею.
Вот теперь лучше. Если он огрызается, значит, я всё ещё здесь. И он тоже.
Боль пульсирует под тканью. Я смотрю в боковое зеркало — только дорога, машины, серое утро. Где-то там человек нажал на спуск и почти попал мне в лицо. Почти. От этого слова мутит.
Больница возникает слишком быстро. Нокс тормозит у входа резко, охранник вскакивает. Нокс выскакивает, открывает мою дверь и вытаскивает меня наружу. Не грубо, но крепко, и я чувствую, как дрожат его пальцы на моём локте — хотя лицо остаётся спокойным.
— Я могу идти, — говорю я.
— Иди, — отвечает он и ведёт меня через стеклянные двери, не отпуская.
В приёмном отделении пахнет антисептиком и кофе. Медсестра поднимает глаза, видит кровь и Нокса — и её рука замирает над клавиатурой.
— Огнестрельное? — спрашивает врач, появляясь через минуту.
— Нет, — говорит Нокс, глядя ему прямо в глаза. — Когда выезжали с парковки, из-под колёс грузовика вылетел камень. Он разбил боковое зеркало, и осколок порезал ей щёку.
Врач переводит взгляд на меня, на повязку, на Нокса. Он явно не верит — я вижу это по тому, как дёргается его бровь, как он сжимает губы. Но он не спорит. Молча кивает и жестом приглашает следовать за собой в процедурную.
Меня сажают под лампу, обрабатывают щёку. Я шиплю и хватаюсь за край кушетки.
— Тише, — говорит Нокс, стоя рядом.
— Ещё раз скажешь, и я укушу врача назло тебе.
Врач прочищает горло.
— Три шва. Шрам будет минимальный, если ухаживать.
— Слышал? — поворачиваюсь я к Ноксу и вытягиваю губы в кривую улыбку. — Крем.
— Слышал.
Игла входит в кожу. Я закрываю глаза. На третьем стежке меня начинает трясти уже не от боли — организм догоняет, что пару минут назад мне могли снести половину лица. Нокс кладёт руку на мою коленку и просто держит, не гладя и не успокаивая. Тяжёлая, горячая ладонь — и это помогает.
Когда всё заканчивается, мне дают рекомендации и наклеивают повязку. Нокс слушает врача так внимательно, будто тот диктует инструкцию по обезвреживанию бомбы.
На парковке у больницы я останавливаюсь, набираю воздух в лёгкие.
— Мне нужно домой.
— Нет, — отвечает он, даже не думая.
— Нокс.
— Ты едешь ко мне.
— Я не вещь, которую можно перевозить после повреждения.
Он поворачивается ко мне лицом. В его глазах нет вчерашней пустоты — там тихая ярость, убранная глубоко под кожу.
— В тебя стреляли.
— Я заметила.
— Стрелок жив.
— Тоже заметила.
Он делает шаг ко мне, сокращая расстояние до полуметра.
— Значит, ты будешь там, где я могу закрыть двери, камеры и всех, кто входит.
Ветер цепляет повязку на щеке, и боль снова напоминает, как близко прошла пуля. Я хочу спорить из принципа, из злости, из страха, что его дом станет клеткой. Но вижу, как побелели костяшки его пальцев на ключах.
— На одну ночь, — сдаюсь я.
Он открывает дверь машины.
— Конечно.
— Ты даже не собираешься делать вид, что веришь.
— Нет.
— Мудак, — говорю я, но уже без злости.
— Садись, Сэйдж.
Я сажусь. Он захлопывает дверь, обходит машину и, ещё не сев за руль, достаёт телефон.
— Подними камеры у отеля, — командует он. — Все выезды, все номера. Мне нужен стрелок.
Я слышу голос Хантера на том конце, но слов не разобрать.
— Нет, Хантер. Она жива.
Пауза. Нокс смотрит через лобовое стекло, лицо спокойное — слишком спокойное. Потом его взгляд падает на мою повязку.
— Но кто-то решил, что может пустить ей кровь.
Он убирает телефон, садится за руль и молча заводит двигатель. Я отворачиваюсь к окну и вижу своё отражение: бледное лицо, повязка, глаза шире обычного. Рядом Нокс — человек, который выглядит так, будто уже выбрал место, где будет копать. И я не знаю: кто меня спас, а кто теперь будет охранять?
Глава 25
Сэйдж
Дом Нокса оказывается именно таким, как я и представляла. Не потому, что я фантазировала на эту тему — просто он всегда выглядел как человек, который живёт в бетонном бункере с доступом по отпечатку пальца. И я не ошибаюсь.
Мы заезжаем через высокие кованые ворота, которые открываются без звука. Перед нами дом из тёмного стекла и серого камня, квадратный, тяжёлый, с плоской крышей. Никаких цветов, никаких заборчиков, никаких признаков жизни. Только камеры на каждом углу, чёрные глаза, которые следят за каждым шагом.
Нокс паркуется у входа, выходит и открывает мою дверь. Я не ждала, что он это сделает, но после утреннего выстрела его манера держаться стала другой — более