— Это не ответ.
— Для меня ответ.
Она подходит ближе, медленно. Знает, что резкие движения рядом со мной заканчиваются плохо. Всё равно подходит.
— Ты думаешь, если он умрёт, то заберёт с собой всё, что вложил в тебя?
Я молчу. Она кивает, будто сама себе.
— Не заберёт.
— Ты эксперт?
— Нет. Просто я не идиотка.
Мой взгляд падает на её рот.
— Спорное утверждение.
— Иди к чёрту.
Вот она. Снова моя Сэйдж. Злая, живая, с внутренним жаром. Я поднимаю руку, но останавливаюсь до касания. Она замечает.
— Почему ты не трогаешь меня?
Потому что если трону, захочу держать сильнее, чем нужно. Потому что отец учил: всё ценное надо запирать. Потому что бабушка обняла меня, и я не знал, куда деть руки. Потому что мать хотела забрать меня, а я всю жизнь думал, что она хотела уйти от меня.
— Не хочу.
— Вrёшь паршиво.
— Ты тоже.
— Я филолог. У меня профессиональная солидарность с правдой.
— Ты врёшь постоянно.
— Да, но красиво.
Я почти улыбаюсь. Почти. Она видит и делает вид, что не видит.
Позже она идёт в душ. Я слышу воду, её шаги, шорох полотенца. Обычные звуки — они должны успокаивать. Вместо этого я думаю о ванной в доме отца, где вода всегда была слишком горячей, потому что холодную он считал жалостью к телу.
Когда Сэйдж выходит в футболке, купленной на ресепшене, я уже лежу на кровати поверх покрывала.
— Ты так и будешь лежать, как труп с дорогими часами?
— Ложись.
— Какая нежность.
— Сэйдж.
— Да поняла я.
Она ложится рядом, оставляя между нами небольшое расстояние. Я мог бы убрать его одним движением. Не убираю.
В темноте её дыхание долго остаётся неровным.
— Нокс?
— Что?
— Твоя мать хотела тебя забрать. Это важно.
Я смотрю в потолок.
— Она не успела.
— Но хотела.
В груди становится тесно. Я закрываю глаза. Отец убил её катаной, а потом убил её во мне. Девятнадцать лет я носил в голове женщину, которую придумал убийца, ненавидел призрак, созданный его голосом, повторял его слова, его правила, его жестокость. Думал, что выбираю сам.
Сэйдж молчит. Не лезет, не гладит, не говорит, что всё будет хорошо.
Через минуту её пальцы касаются моей руки — легко, почти невесомо. Я мог бы сделать вид, что не заметил. Я замечаю. Не двигаюсь.
— Я не жалею тебя.
— Хорошо.
— Я злюсь.
Я открываю глаза.
— На кого?
— На него. На твоего отца. На тебя немного тоже, потому что ты невыносимый. На всю эту историю.
Её пальцы остаются на моей руке. Я мог бы сказать, что её злость ничего не меняет, что прошлое мертво, что мать мертва, что отец жив, пока я не решу иначе. Вместо этого я лежу рядом с ней и впервые за много лет не знаю, чей голос звучит у меня в голове — отца, матери, бабушки или её.
— Спи.
— Ты тоже.
— Я не сплю в незнакомых местах.
— Конечно. Забыла, что ты вампир с доступом к банковским счетам.
Её голос становится сонным. Пальцы с моей руки не уходят. Я смотрю в темноту, пока она засыпает.
Мать хотела забрать меня. Эта мысль больше не бьётся — она лежит внутри, тяжёлая и горячая. Отец сделал из меня оружие, мать хотела сделать сыном. И я не знаю, какая часть во мне ещё способна понять разницу.
Глава 24
Сэйдж
Утро пахнет дешёвым мылом и кофе из автомата. Волосы растрёпаны, глаза злые, а футболка с ресепшена сидит как мешок. Нокс за ночь почти не двигался: лежал рядом, смотрел в потолок и делал вид, что у него внутри не идёт реконструкция ада с заменой главного злодея. Я спала плохо, а он, кажется, вообще не сомкнул глаз.
Когда выхожу из ванной, Нокс уже у двери — чёрная рубашка, куртка в руке, лицо спокойное, будто ничего не случилось.
— Едем, — бросает он, даже не глядя на меня.
Я останавливаюсь, складываю руки на груди и жду. Он наконец поворачивается.
— Доброе утро, Сэйдж. Как спалось? Не хочешь ли кофе? — цежу я.
— Не хочешь, — отвечает он и тянется к ключ-карте на столе. — Кофе возьмём по дороге.
— По дороге куда?
— Домой.
Я смотрю на него в упор, он выдерживает.
— К тебе или ко мне?
— Ко мне.
— Конечно. Зачем спрашивать женщину, куда она хочет после ночи в отеле с психом.
Он чуть склоняет голову, и в его глазах мелькает что-то знакомое — не насмешка, скорее проверка.
— Ты хочешь домой?
Да. Нет. Хочу в душ без его взгляда за дверью. В свою кровать. К Марку, к нормальной еде, к жизни, где максимум угрозы — дедлайн по эссе. И ещё я почему-то хочу остаться рядом с ним, потому что после вчерашнего Нокс выглядит так, будто может исчезнуть внутри собственной головы. Ненавижу себя за это.
— Я хочу кофе, — говорю я, отворачиваясь.
— Значит, сначала кофе.
Он открывает дверь и пропускает меня в коридор, жестом указывая вперёд. Ковролин глушит шаги, стены пахнут пылью и лимоном. Нокс идёт сзади, и я чувствую его взгляд на своих лопатках. В лифте он встаёт у двери, плечом перекрывая проём.
— Боишься, что сбегу? — спрашиваю я, рассматривая собственное отражение в зеркальной панели.
— Рассчитываю варианты, — отвечает он.
Двери открываются, мы выходим в холл. Девушка на ресепшене краснеет и давится улыбкой.
— Хорошего дня, мистер Восс.
— Угу, — бросает он, даже не сбавляя шага.
На улице холодно и сыро после ночного дождя. Асфальт тёмный, парковка почти пустая. Машина стоит у края, рядом с низкой стеной и мусорными баками. Я тянусь к дверце.
Звук приходит раньше боли. Короткий хлопок — сухой, злой. Нокс сбивает меня с ног, накрывает своим телом. Моя щека взрывается огнём, я врезаюсь в его грудь, и только тогда понимаю, что что-то горячее течёт по лицу.
— Вниз! — рычит он, прижимая мою голову к асфальту.
Я смотрю на свои пальцы — на них кровь. Земля уходит из-под ног, и я успеваю подумать: как глупо умирать без кофе.
Второй выстрел бьёт в стену позади, крошка сыплется на нас.