Подонки из отряда де Мердена уже наложили лапы на некоторые из наших носильных вещей, напялили их на себя и горланили, – я имею в виду негодяев, которые не наслаждались в это самое время телами тех, кому вещи в действительности принадлежали. Мужчины, одетые в нижние юбки, тем более в такую рань, – зрелище гнусное, но мужчины, раздевающиеся донага, чтобы в эти юбки втиснуться, выглядят еще тошнотворнее. Они играли в странные игры – эти чужеземцы – и вытирали нашим нижним бельем не только мечи.
Из дома неслись пронзительные вопли – совсем как из курятника, когда в него забирается лиса. Матушка открыла мне глаза на некоторые вещи, но она явно не обсуждала их ни с Мари-Биз, ни с Колючкой, ни с Одноглазкой, – их звенящие от боли крики наполняли мукой мое сердце. Я была еще больше потрясена, когда со мной стал заигрывать какой-то рыжий недоносок, с громким гоготом вылетевший из дома и одетый в платье и длинную накидку Констанс де Кулобр, в которых я мельком видела ее не больше часа назад. Кроме платья и накидки, на нем ничего не было, и немудрено – на кольчугу не налезла бы ни одна из вещей Констанс. Госпожа де Кулобр была абсолютно плоской выше талии, и поэтому даже шерсть на груди негодяя не влезла бы в ее вещи; низ платья, хоть и расклешенный по тогдашней моде, все равно оказался недостаточно широк, – кокетливо задрав юбки при виде меня, этот сукин сын не смог их опустить. Защитника моего это зрелище оскорбило в лучших чувствах, и он крепко прижал меня к груди.
Желание выродка побыстрее приволочь меня к дому объяснялось вполне практическими соображениями. Нечего и говорить, что, даже сопротивляясь изо всех сил, я не могла избежать участи, уготованной мне Мерденом. Кричать, пусть даже с достоинством, мне бы тоже не удалось, потому что я задыхалась от поцелуев этого негодяя. Единственное, что спасало меня, – это кольчуга, висевшая на нем по самые колени, и железные кольца, прикрывавшие его ноги от щиколоток до, осмелюсь сказать, самого паха. Как известно, мужчину хлебом не корми, дай только изнасиловать кого-нибудь, но это, скорее, верно для мирной обстановки и летней одежды. Во время же крестового похода или подобных ему событий мысль снять доспехи в чистом поле придет в голову разве что полному идиоту. У воинов рангом пониже и кольчуги поплоше, как довелось узнать матушке на своем горьком опыте. Рубахи у них тоже покороче, а из прочей одежонки почти ничего нет. Некоторые из этих людей в таких коротких кольчугах, что кажется, будто кроме камзолов, из-под которых торчат ноги, обмотанные полосками кожи, на них и нет ничего. А мужчина, каковы бы ни были его цели, между тряпьем, что надето сверху, и поношенными кожаными полосками, что вымотаны снизу, может обнажить достаточный участок своего тела, в особенности если припекает солнце, а кругом полно овец, которые отвлекают ворон на себя.
Экипировка Мердена де Монфора разительно отличалась от вышеописанной. Ублюдка защищала добротная длинная кольчуга, и он прекрасно понимал, что снимать ее нужно без суеты в подходящем для этого месте. Мерден дал сигнал – то есть сильно дернул меня за волосы, – и эти мерзавцы внесли меня, втащили матушку и втолкнули батюшку в наш собственный дом. Мы с батюшкой остались относительно невредимыми, но я не думаю, что в тот момент матушку можно было считать живой. Я не пишу историю крестового похода – я просто излагаю факты.
Наш дом состоял из четырех больших помещений и множества разных укромных мест и закутков. Одно из больших помещений занимала мукомольня, занятая жерновами, дубовыми бревнами – «осевыми деревьями», как называл их батюшка, и хитросплетением деревянных зубчатых колес. Батюшка считал это все своими владениями и не позволял матушке трогать ни колеса, ни какие-либо другие вещи, находящиеся в комнате.
Она довольствовалась тем, что привела в порядок остальную часть дома. Раньше в одной из комнат хранилось зерно, в другой – мука, а в третьей держали коров, коз и гусей. Матушка заявила свои права на все эти помещения; их скребли и вылизывали до тех пор, пока они не начали походить на комнаты замка, хозяйкой которого матушка собиралась стать вновь в один прекрасный день. «Скотина должна жить во дворе, – сказала она супругу. – А зерно хранить можно и в сарае». Коров и коз, во-первых, было ужасно жалко, а во-вторых, зимой нам очень не хватало их тепла. Куры же, оставшись одни в таком огромном помещении, совсем одурели, – ведь их не удержишь на месте, если вокруг столько дыр и стропил, а взлетая то и дело, куры тощают и, кроме того, откладывают яйца в самых неожиданных местах.
Нас проволокли по дому и втащили в самую большую из упомянутых мною комнат – бывший приют для скота с разбитой дверью и очагом внутри. Матушка называла ее своими верхними покоями, так как потолком здесь служила крыша и солнечные лучи пробивались через прорехи на стыке балок и между черепиц. Наши куры обожали тут спать. У стены был очаг, огонь в нем пылал и зимой и летом; там же стоял чугунный котел с похлебкой, которую батюшка ел на завтрак или когда ему заблагорассудится. Сегодня здесь стоял еще и глиняный горшок с запеканкой из картофеля с овощами, источавший изысканные запахи тех трав, которые выращивала матушка. Она сама приготовила для нас эту запеканку, а помогали ей лишь Мари-Биз и Колючка. Пытаясь воскресить в памяти то, что происходило, я в первую очередь вспоминаю кудахтанье кур и запах матушкиной запеканки. Именно в этой, такой мирной и уютной домашней обстановке безжалостные подонки собирались устроить свой кровавый пир. По законам военного времени с членами благородных семейств, и даже с их служанками, никто подобным образом не обходится, ведь они представляют собой гораздо большую ценность в том случае, если им не раздвигают ноги и не режут глотки. К сожалению, мы не знали, батюшка точно уж не знал, что крестовый поход – это не война, и, следовательно, для него закон не писан. И вот мою бедную матушку проткнули мечом – она не успела даже отказаться покормить похлебкой наших визитеров, а с наших служанок содрали одежды, и самые нежные части их тел теперь чувствуют себя как курица, которую готовят на вертеле.
Когда мы оказались внутри, де Монфор разжал пальцы и потряс рукой, – он так вцепился в мои