Стоило Мердену отпустить мои волосы, ко мне тут же вернулся слух. Я услышала звук разбиваемых полок или глиняных горшков, затем – бульканье, словно кто-то пробил флягу с водкой или бочонок с уксусом. Какой-то умник попал не то головой в зубчатую передачу, не то ногой под вращающийся жернов, – батюшкин механизм был очень коварен, особенно в том его месте, где вертикальное вращение лопаток колеса преобразовывалось в горизонтальное движение жернова. Из-за этого то и дело гибли куры и крысы, а иногда даже кошки. Никто, в том числе и мой батюшка, не мог остановить механизм или спасти его жертвы, поскольку никому не дано повернуть воды вспять. Самому Господу Богу это удалось лишь один раз, да и то ради Моисея, который, как известно, умел настоять на своем.
Громкий треск ломающихся костей слышался еще некоторое время, – под ведущее зубчатое колесо постепенно втягивалась голова, шея, кольчуга… Один Бог знает, во что это обошлось зубьям колес, – батюшка сам вырезал их из сердцевины дубового ствола и шлифовал вручную. Попав же между жерновами, вы исчезли бы мгновенно, и если не целиком, то уж по крайней мере – частично.
Из-под двери мукомольни потекла вонючая жижа, пачкая матушкины камышовые циновки, которые и без того уже загадили лошади. Эти циновки мы не купили и не выменяли на муку. Просто однажды мама и Констанс де Кулобр, гуляя вдоль реки, нарезали камыша, и Констанс сплела их собственными руками, разумеется, под руководством матушки. Теперь они были вымазаны кровью и содержимым чьего-то желудка.
К своему облегчению, я услышала, что бедная Колючка продолжает плакать и стонать от боли, – определенно, жижа получилась не из нее, хотя и не стала от этого менее отвратительной.
Наш разум вообще не способен с ходу смириться с ужасом происходящего и сперва откликается лишь на нарушение привычного порядка. Вот и меня больше всего потрясло, что эти мужланы заводили лошадей в дом, вместо того чтобы привязать их снаружи. Я уже говорила о матушкиных циновках. Невозможно было и подумать о том, чтобы привести в ее комнату лошадь или хотя бы пони. Однако люди Мердена сделали именно это, причем некоторые не потрудились даже спешиться. Я упоминала, что лошадей раньше держали в одной из комнат, но только до матушкиного появления, до того, как она превратила этот хлев в чистый и уютный дом. Изначально комната и строилась как конюшня, а поэтому лошадям вполне хватало места, а дверь была такой, что они свободно проходили в нее. Зимой дом казался теплее от конского навоза, а воздух был напоен их дыханием, но и тогда навоз падал на папоротник, на сухую крапиву и солому, а не на матушкины циновки.
Если твоя голова попала в мельничный механизм, ты поневоле отвлечешь внимание остальных, пусть даже в доме есть дамы, которых можно полапать, и девушки, которых можно раздеть и изнасиловать, блюя вином на их волосы. Батюшка улучил момент и рванулся к мукомольне. Ни секунды не сомневаюсь, что, попав туда, он сумел бы спасти меня, ибо батюшка прекрасно знал, какие страшные силы он может разбудить, добравшись до нее.
Путь ему преграждали кони. Не могу утверждать, что на них были всадники, – мне мешали клубы мучной пыли, вздымающиеся к потолку, мутные столбы солнечного света, гвалт и хлопанье дверьми. Батюшка взревел как бык и стал бодать головой стремена, всаживая их под ребра жеребцам, и долбить так по бабкам, но все равно не мог добраться до двери (проползти под лошадью неимоверная толщина не позволяла ему уже с десяти лет). Одного из всадников он швырнул к курам на крышу, а его коня – к стене за очагом (если же на лошадях не было всадников, значит, он швырнул двух лошадей). В результате обе сломали шеи, а у лошади, отброшенной к очагу, загорелись копыта. Батюшка раскидывал жеребцов направо и налево, но все без толку – дверь оставалась вне пределов досягаемости. Добраться до нее мешали не только встающие на дыбы кони и всадники, но и пешие воины, лупившие его мечами по голове. Мне кажется, что батюшка получил пару ударов копытом, – жеребцы выходят из себя, если долбить их по ногам. На полу смешались кровь и грязь, что еще больше ухудшило дело, – ведь поскользнуться стало проще простого, особенно если ты в уличной обуви.
Наконец чужеземцы загнали батюшку в угол. По всему дому раздавались вопли и стоны женщин, звуча музыкой в их ушах и заставляя терять терпение. Для таких людей крик молодой женщины – все равно что барабан для малыша: при первых же звуках возникает неодолимое желание завладеть новой игрушкой.
Однако приходилось считаться с владельцем барабана. Приведи эти люди лучников или итальянских пехотинцев, вооруженных арбалетами, они покончили бы с батюшкой в мгновение ока, тем самым разрешив все проблемы, – ведь из-за него не все они могли принять участие в насилии. По эффективности после стрелы идет копье или алебарда. Когда один из всадников уже изготовился для удара, спешившийся конюх, босоногий и изрядно раздраженный тем, что ему приходится следить за лошадьми воинов, развлекающихся по очереди с нашими служанками, отпустил поводья, которые держал в руке, и двинул батюшку по макушке алебардой.
Тот пошатнулся, но устоял. Лезвие топора почти не задело голову, срезав лишь лоскут кожи на черепе, но рукоятка нанесла ему мощный удар, усиленный весом оружия. А тем временем один из этих вислозадых мерзавцев всадил меч батюшке между ног – явный живодер, хоть я и не видела его раньше, – и кровь веером брызнула во все стороны. Я не знаю, сколько в мужчине крови, – говорят, это зависит от того, сколько вина в него влезает, но вся кровь свиньи умещается в бадье, а батюшка потерял ее гораздо больше. А потом подоспело и копье, брошенное со вставшей на дыбы лошади.
Острие вошло в батюшку, когда он уже стоял на живодере и держал за горло конюха, ударившего его алебардой, сдирая с того кольчугу, как панцирь с рака. Страшное оружие пронзило его насквозь, пригвоздив локоть