– Мы – единственные шлюхи, которых собираются судить за колдовство, – настаивал Бертран. – Слухи, дошедшие до тебя, неверны! – Человеку, носящему на спине горб, позволительно говорить подобные вещи. Хотя лучше бы он этого не делал.
– Одна из шлюх, что сидят там, готова раздвинуть ноги перед любым, кто принесет им каравай хлеба и кувшин вина, – продолжал наш тюремщик. – Может быть, какая-нибудь из вас или сразу обе тоже не прочь, чтобы с ними так обошлись?
За этими словами последовало молчание, не нарушенное даже Бертраном.
– Ну, тогда никаких поблажек и никакого супа, – бросил тюремщик на ходу, оставив нас висеть закованными в железо.
До крайности невеселую ночь провели мы в Кастре. Все ночи тоскливы для людей, которых держат подвешенными на цепях, словно паруса на причале, до тех пор, пока они не приобретают сходство со связкой старого чеснока даже по запаху. Поскольку мы имели возможность опорожняться лишь утром, когда нас освобождали, чтобы приковать к саням, или вечером, когда нас подвешивали к кольцам, дающим несколько большую свободу движений, то потребность сходить по нужде появлялась еще до того, как на улице криками возвещали полночь, и становилась нестерпимой к тому моменту, когда Бертран, наделенный чутким слухом и богатым воображением, утверждал, что он слышит первое «кукареку».
Уже вторую ночь мы проводили в вертикальном положении, и вот в чем загвоздка: если содержать преступника в висячем положении, то все стремится вниз – я не говорю о чем-то неудобопроизносимом: мы по-прежнему контролировали себя, – стремится до тех пор, пока не начинает давить на уздечку, застопорив кровообращение, подобно бревнам, которые штормом загоняет под мост. Запястья и голени распухают. Остальные части тела начинают ныть от водянки, в суставах появляется такое ощущение, будто их поместили в едкий рассол.
В результате висящий человек становится гораздо более привлекательным для зубастых тварей, летающих в темноте, нежели когда он просто обитает в конюшне. Клянусь, в Кастре меня поедом ела саранча, во мне селились осы и прочие насекомые, обычно вполне удовлетворяющиеся свежими листьями или подгнившими фруктами. Волосы мои превратились в улей, уши стали чем-то вроде пещер, в которые кричат дети, чтобы послушать, как изнутри отзовется дьявол, что он, конечно же, и делает. Переговоры эти тянулись довольно долго: вопрос – ответ, жужжание – эхо, и комар, который забрался в мое левое ухо примерно в три часа утра, не показывался оттуда до тех пор, пока стражники не позволили мне присесть и почесаться спустя два часа после наступления рассвета. Их бесстыдное любопытство – стражников, конечно, а не насекомых – способно кого угодно вывести из себя, но я не стала сдерживаться из-за их присутствия. Ни одну женщину из тех, кому пришлось с полчаса побыть в руках Мердена де Монфора, не смутят мужланы, всего-навсего глазеющие на нее. Я облегчалась под насмешки своих мучителей, не сводя с них пристального взгляда и представляя каждое из этих лиц таким же, каким я в последний раз видела лицо зловещего Ублюдка – с дюжиной стрел, торчаших из него.
Поправляя одежду, я думала: жажда, голод, водянка, укусы насекомых, а теперь еще и извечная потребность в судне – стоит ли удивляться, что мы, преступники, настолько не дорожим жизнью и зачастую воспринимаем приговор с благодарностью? Я видела мужчин и женщин, без колебаний шагающих к месту казни – если, конечно, они были еще в состоянии ходить. Несчастные с нетерпением ожидают смерти как высшей благодати, несущей с собой избавление от мук. Я говорю лишь о тех, кому выносят мягкие приговоры, такие, как повешение, отрубание головы, побивание камнями; казнь с помощью молота и клина – хотя и занимает добрых два часа, если только у человека не слишком короткие ноги, – и прочие мучительные виды казней, которые многие находят непереносимыми, по крайней мере оставляют время на то, чтобы собраться с духом.
Мой любезный дружок Бертран закончил свои естественные отправления, не привлекая к себе столь пристального интереса, как мы с Гийометт. Но когда нас приковали к сиденью повозки, он пробурчал:
– Что происходит в Кастре? Почему прошлой ночью было так шумно?
Он говорил чистую правду. Действительно, ночью было шумно. Я ощутила гордость за своего возлюбленного, не пропустившего этот шум, даже находясь в таком мучительном положении. Кто из живущих на земле захотел бы вдруг шуметь в Кастре, да и по поводу чего? Здесь не знают забав вроде «забрось мяч вон туда» или «запрыгни в тот круг» и прочих пустяков. Темнеет в этих местах довольно рано из-за холма, возвышающегося на западе, и густых испарений, выдыхаемых местными жителями. Мужчинам с наступлением ночи остается лишь отправиться в постель со своими женами, а женам – побыстрее отвернуться и притвориться спящими.
– Это все из-за шлюхи, – пояснил тот самый стражник, что заговорил со мной прошлой ночью. Он закрепил мои стянутые браслетами запястья у меня за головой и продолжил: – Я уже рассказывал, что та шлюха в тюрьме обещала отдаться любому, кто принесет для них троих хлеба и вина. Вскоре все мужчины, какие только есть в городе, ринулись туда, расстегиваясь на ходу, принесли с собой кто бочонок, кто ведро вина, сложили огромную кучу из хлебных буханок, не говоря уже о мясе. Она пропустила через себя весь город, некоторых мужчин даже по два раза.
– А отчего шум? – спросил Бертран.
– Шум начался, когда у их жен озябли спины, и они задались кое-какими вопросами. Вот тут-то они и высыпали на улицу в ночных рубашках и чепцах, а когда дело дошло до драки, подняли крик. Потом им дали вина, чтобы взбодрить. Но мужья никак не желали расставаться со шлюхами. Тогда женщины напились как следует, драка пошла по новой, тут уж они раскричались не на шутку. Некоторые вопили всю ночь напролет.
– А как имя этой шлюхи? – спросил Бертран.
– Она назвалась Девой Гор. Я поимел ее три раза, и этого мне никогда не забыть.
– Дева Гор – это я! – пришлось возразить мне.
– Тебя я тоже не забуду, если дашь мне такую возможность.
– Это может быть только ля Мамлон, – произнес Бертран задумчиво.
– Неужели? – Думаю, я произнесла это довольно сердитым тоном.
В тюрьме скопилось столько хлеба и вина, что стражники наши решили часть отдать нам.
Мы тронулись в путь, нам предстоял последний переход до Альби. Ехали мы по ухабистой неровной дороге. Путы наши укоротили, чтобы поместить еще ближе к