Не то что бы они по-настоящему наслаждались вами. Подбрюшье даже самой захудалой лошаденки оказалось бы для них гораздо предпочтительней, а потому они немилосердно впиваются в ваше тело, выражая таким образом свою досаду.
По меньшей мере три дня потребовалось Ги де Сорезу и его пристяжным, чтобы дотащить нас до Альби. По пути мы миновали множество деревушек, слишком гнусных, чтобы о них упоминать. Люди, жившие там, выбегали из домов – либо их выгоняли наружу люди де Сореза, чтобы с угрюмым видом наблюдать за нашей процессией, состоящей из всадников и ломовых лошадей, со скрипом волокущих за собой сани. Поскольку людям этим говорили, что нас везут в Альби на сожжение, они совсем обнаглели и швыряли в нас всякую гадость: гнилые овощи, отжатый виноград и тому подобное.
В одном из таких местечек – кажется, в Каюзаке – не нашлось ничего, кроме камней, но население деревни состояло по большей части из детей и пьяных безмозглых людей, их породивших. Молодежь понятия не имела о том, что значит вести себя подобающим образом, особенно мужская ее часть, вплоть до людей примерно двадцатипятилетнего возраста. Камень – довольно опасное метательное орудие, и если вся деревня разом примется ими швыряться, да еще с близкого расстояния, то увернуться очень и очень непросто.
Вмешавшийся в дело Ги де Сорез самым беспощадным образом пресек эти бесчинства, хотя его же люди их и спровоцировали, да к тому же выполняя его собственные распоряжения. То ли он понял, что из-за подобной вспышки гнева пропадет всякая необходимость в судилище и палаче, то ли один из камней угодил в крестец его скакуну – кто знает?
– А я подумал было, что тебе разможжат лицо прежде, чем я смогу снова его поцеловать, – произнес Бертран окровавленными губами.
– А как насчет того, чтобы поцеловать меня? – поинтересовалась у него Гийометт. После избиения, которое учинили над нами той ночью люди де Сореза, мы представляли собой довольно живописное трио – разбитые губы припухли, вокруг заплывших глаз появилась синяя кайма, которая обычно сохраняется около месяца, придавая лицу зловещее выражение. – Так что, поцелует меня кто-нибудь? – вопрошала эта отважная молодая женщина, хотя нас, закованных в цепи, усадили спина к спине, и никто не мог никого поцеловать, даже развернув голову в обратную сторону.
– Поцелуй на людях – один из самых развратных поступков, – напомнила я. – Особенно поцелуй между мужчиной и женщиной.
– Я вовсе не против, чтобы меня сочли развратной, но при этом оставили в живых, – возразила Гийометт. – Хотелось бы побыть развратницей еще с сотню лет.
– В качестве Немого она мне больше была по нраву, – заметил Бертран.
Мы въезжали в Кастр, место, о значении которого я уже упоминала, не имея возможности уложить волосы и хоть как-то привести себя в порядок.
У многих жителей Кастра мое имя не сходило с уст. Молва о нашем приближении и моей репутации уже достигла этого места.
Все это привело к тому, что по прибытии нас окружила разгневанная толпа. Им не хотелось плеваться в нас или швыряться камнями. Им хотелось вздернуть нас, не сходя с этого места, немедленно и даже не отвязывая от саней. Вернее, как мне удалось разобрать в жутком гомоне, повесить собирались только меня, но привязанную к саням, на которых останутся двое моих друзей.
Следует заметить – услышав, что Бертрану и Гийометт собираются причинить меньший вред, чем мне самой, я испытала некоторое облегчение, но с другой стороны, задумалась о прочности собственного горла и о той тяжести, которую ему предстояло выдержать.
Кроме того, столкнувшись со столь оскорбительным отношением к собственной персоне, я испытала чувство горечи. Не я ли совершала ради них подвиги, не я ли пыталась вдохновить Лангедок и Раймунда Тулузского на деяния еще более значительные?
Очевидно, именно это и стало причиной их ненависти ко мне. Я – будучи всего-навсего женщиной – попыталась вмешаться в ход Истории. Я занималась политикой с такой легкостью, словно замешивала тесто для пирога – и вот что из этого вышло.
За свою жизнь я не испекла ни одного пирога, но, сказав им об этом, вызвала лишь новый прилив ярости, особенно у женщин.
В конце концов воины де Сореза оттеснили толпу, однако позволили при этом обмениваться мнениями, высовываясь из-за лошадиных задниц.
Вот как виделись собравшимся события. Когда местные бароны Лангедока сидели в своих замках, им жилось неплохо. Они знали, где находятся. После того как бароны Симона де Монфора вышвырнули местных баронов из замков и поселились там сами, опять-таки им жилось неплохо. Чего им меньше всего хотелось, так это новой резни и каких-либо перемен. Они знали, где находятся. Неудачи обрушиваются на нас, подчиняясь некоему циклу, столь же строго выверенному, как и курс небесных светил. Люди, жаждущие резни и каких-либо перемен, вызывают брожение в умах, и с ними лучше не иметь никаких дел. Но те люди, которые хотят повернуть события вспять, еще хуже, ибо ничто в жизни не остается неизменным. Взгляните на бабочку. Цыпленок не может забраться обратно в яйцо, и только дурак попытался бы его к этому принудить. И вот теперь, не имея возможности расправиться со мной собственноручно, они желали мне зеленых веток, сырых поленьев и медленного огня.
Толпа больше не преграждала нам путь, позволив саням проследовать в центр Кастра. В нас даже перестали швырять всяческую гадость. Нечто другое завладело их вниманием. Нечто, вызывавшее одобрительные возгласы.
Остановившись на ночлег в доме конюха, а не кузнеца, мы лишились такого блага, как теплый очаг. Снова нас оставили в подвешенном состоянии, прикрепив цепи к кольцам для лошадей, и мы провели несколько мучительных часов.
Люди Ги де Сореза не обманулись в своих ожиданиях. Подвесить человека на цепях к кольцам для лошадей означает полностью сломить его волю. Человек испытывает постоянное неудобство. Он не может заснуть. Он полностью у них в руках.
Перед самой сменой караула, когда наш стражник уже собирался сходить посмотреть, как его хозяин станет осушать чашу с aqua-vitae, он умиротворенно поделился с нами новостью:
– Мы бы заперли вас в городской тюрьме, да только она переполнена шлюхами.
– Мы бы и сами не прочь там оказаться, – ответил Бертран. Он выказывал грубость, с которой не так-то просто смириться, если речь идет о возлюбленном.
– Точнее