На следующий день у нас по расписанию были география, румынский язык и анатомия. На первом уроке мы сделали привал в рощице на склоне холма. «Вот это география! — сказал я себе. — На свежем воздухе, на лоне природы».
Я ждал затаив дыхание. Ты же целый час напролет старательно смазывал клеем какой-то репейник. На уроке румынского языка ты лежал в засаде и двигался только ползком. И наконец на уроке анатомии ты поймал трех несчастных щеглов, которые приклеились к репейнику, смазанному клеем еще на уроке географии.
Домой ты возвратился счастливым. Я, твой портфель, тоже был счастлив. Ведь я узнал, что такое география, румынский язык и анатомия. Все оказалось очень просто. И я постиг эти предметы за несколько часов.
На третий день нам предстояли история и геометрия. Мы остановились на берегу реки, и ты принялся усердно удить рыбу. Очень скоро мне стало ясно, что разница между историей и геометрией лишь в том, что на истории ты вылавливаешь по три лещика, а на геометрии — только по два.
Ты гордился своими успехами! Я тоже! Ведь в первые же три дня обучения я усвоил все, и теперь в школьной программе для меня не было никаких секретов. Я изучил все свои школьные обязанности: на физике, химии и алгебре я должен терпеть удары ногой и мячом; на географии, румынском языке и анатомии — укрывать пойманных щеглов, а на истории и геометрии — благоухать рыбой.
И вот, как раз когда я уже решил, что превзошел все науки, началась невообразимая путаница. На четвертый день, когда я готовился к физике, ты потащил меня на рыбалку, а ведь это, как известно, проходят по истории, зато на уроке истории мы почему-то занимались щеглами, а на уроке румынского языка, когда я ждал, что ты понесешь меня в рощу на склоне холма, ты швырнул меня на землю и принялся гонять мяч, совсем как на физике, химии и алгебре!!!
С тех пор все пошло кувырком, и я перестал что-либо понимать. Я совершенно растерялся и почувствовал себя несчастным. Я-то думал, что стал ученым, а понял, что ничего не знаю. Я хотел, чтобы меня уважали, а вместо этого на каждом шагу только и слышу: «Это портфель лодыря!»
Вот как меня называют!
Так знай же, мой недобрый хозяин, если завтра мы снова будем изучать физику на футбольном поле, я с тобой, как говорится, больше не вожусь. Тебе портфель все равно не нужен. Я вернусь на фабрику и попрошу, чтобы из меня сделали то, чем я должен был стать с самого начала, — пару боксерских перчаток. Понятно? Думаю, теперь тебе все ясно. Поэтому я, не теряя времени, заканчиваю и подписываюсь.
Твой горемычный портфель
Петре Лускалов. Бычок
В то ноябрьское утро стадо коллективного хозяйства села Лу́нки спокойно паслось на лугу, неподалеку от поймы Дуная. День выдался почти теплый. Ласковый южный ветерок волновал воду в лужах, шелестел листвой ив, ерошил черно-ржавые головки камыша. Обманчивое солнце припекало, по-весеннему освещая бескрайние луга и отдаленные холмы. И все-таки осень давала о себе знать. С каждым порывом ветра с ив слетали пожелтевшие листья и стайкой уносились ввысь. Какое-то мгновение казалось, что они хотят взлететь к оголенным веткам, но потом, трепеща, будто пританцовывая, падали плашмя в хрустально-прозрачную воду. Печально позвякивали колокольца стада.
Рыжие, пестрые и черные коровы, выдыхая клубы пара из широких ноздрей, пощипывали низкую, холодную траву. В неподвижном, застывшем воздухе иногда раздавались хриплые окрики пастухов.
То одна, то другая корова поднимали голову, будто прислушивались к чему-то, потом задумчиво продолжали жевать жвачку, глядя большими, влажными глазами куда-то вдаль по направлению к деревне на косогоре.
Лежа в коноплянике на разостланных на земле ватниках, пастухи покуривали и с улыбкой следили за резвящимся симментальским бычком — рыжим, в белых чулочках, с черными, как слива, глазами и розовой мордочкой. Бычка купили в Трансильвании на государственной ферме.
Теперь он весело бегал по луговине, перепрыгивая через кочки, взбрыкивал и молниеносно вертелся на месте, бодая солнечные лучи своими острыми рожками. Задирая вверх хвост, он вихрем носился среди стада, лавируя между невозмутимыми коровами. Огромный черный бык с мощным загривком и грозными рогами, не отрываясь от жвачки, искоса следил за ним налитыми кровью глазами.
Обежав несколько раз стадо, малыш остановился прямо перед быком. Упершись передними ногами в землю, озорник пригнул голову и приготовился к бою, засопел, ринулся вперед, маленьким, похожим на кабаний клык рогом ткнул старого быка в лоб и тут же пустился наутек. Бык в ярости кинулся за ним. Другой бык, который пасся поблизости, подумав, что старик с грозным храпом бежит прямо на него, низко опустил голову, выставил рога и метнулся навстречу. Животные сшиблись в страшной схватке. Пастухи вскочили и взялись за дубинки, но было уже поздно. Быки с грозным ревом и храпом рыли копытами землю, яростно бодая друг друга. Напуганные коровы разбегались во все стороны, все стадо было взбудоражено. Суматоха возрастала. Остальные быки тоже принялись буянить и наскакивать друг на друга, на бегу ударяя и сбивая с ног жалобно мычащих коров, которые в страхе прятались в зарослях камыша. Земля гудела, все вокруг сотрясалось от глухих, мощных ударов. Пастухи метались между разъяренными быками, стараясь во что бы то ни стало разнять их.
А бычок тем временем, ломая и топча стебли кукурузы, мчался по соседнему полю.
Пробежав еще несколько минут, бычок выскочил из кукурузных зарослей и в недоумении остановился. Перед ним поднималась причудливая ивовая роща. Меж дуплистых узловатых стволов старых деревьев словно пылали и дымились багровые лучи солнца. Бычок навострил уши и испуганно прислушался. Ни звука. Только время от времени шурша падал на землю еще один лимонно-желтый листок.
Бычок побрел дальше.
Целых два дня и две ночи крестьяне, разбившись на небольшие партии, прочесывали заболоченную пойму в поисках пропавшего бычка. Одна группа обыскала рощи и заросли камыша; минуя глубокие трясины, покрытые водяными лилиями, люди вышли к самому Дунаю. Много часов они бродили по пустынному крутому берегу. Густой молочный туман опустился на воды реки. Баржи одна за другой мрачными тенями медленно ползли вверх по направлению к городку Калараш. Слышались долгие гудки речных судов. Вскоре все они исчезли из виду.
Крестьяне вернулись