У Веры в груди что-то рухнуло.
— Открывай, — сказала она. — Быстро.
Раз отодвинул засов. Открыл. Вера, не дожидаясь, выскочила в коридор. Меле тоже. Хаак — за ними.
В главном зале дома горели все свечи. Гвардейцы — все семеро, по счёту Веры, живы — стояли у входа. Двое — с ранами. У одного перевязано плечо, у другого — нога. Но они стояли. Были живы.
Аэдрис сидел в кресле у окна. В свободной рубахе, теперь — окровавленной с левой стороны, у бока. Серебристые волосы прилипли к мокрому лбу. Лицо — бледнее обычного, но живое. Глаза — открытые, внимательные.
Когда Вера вошла, он улыбнулся ей. Чуть-чуть, уголком рта.
— Я жив, — сказал он. — Не паникуй.
— Аэдрис.
— Я знаю, как это выглядит. Это в основном кровь не моя. Но один пробил мне сбоку. Не глубоко. Я думаю — рёбра. Может, чуть в мышцу. Лёгкое не задето — я бы знал, мне бы было трудно дышать.
Вера уже была у его кресла. Сумка — на полу. Она встала на колени перед ним, начала расстёгивать рубаху.
— Дай я посмотрю.
— Смотри.
Она открыла рубаху. С левого бока, между рёбрами, шла рваная рана сантиметра в четыре. Кровь шла обильно, но не пульсирующей струёй — это значило, что артерия не задета. Лёгкое, как он и сказал, тоже было не пробито: иначе у него было бы хриплое, поверхностное дыхание. Сейчас — глубокое, ровное.
Это была серьёзная рана. Но не смертельная.
— Горячая вода. Сейчас. И отвар серого языка — целую миску. Тэо.
— Я не Тэо, госпожа. Я Меле.
— Меле. Извини. Я в Сар-Аммате привыкла говорить «Тэо» в таких ситуациях. Всё то же, только зови меня по имени.
— Поняла, Вера. Иду.
Меле побежала на кухню. Хаак уже принёс ей чистые льняные тряпки. Гвардейцы — двое, кто без ранений — стояли рядом, как ассистенты, готовые подать или принести что-то по её просьбе.
Вера наклонилась ближе. Промокнула рану — кровь сейчас обильно текла, нужно было её остановить, чтобы видеть что там. Под кровью обнаружилось то, что Аэдрис правильно сказал: рёбра не задеты, мышечный слой пробит частично, глубина — около двух с половиной сантиметров. Острый кончик клинка вошёл и сразу вышел — с поворотом, отчего рана была рваная, а не аккуратная. Это плохо — рваные раны хуже заживают.
Но без нагноения, без задетых органов, у такого крепкого тела как у Аэдриса — заживёт за две-три недели.
— Аэдрис. У тебя глубокая, но не страшная рана. Тебе нужно сейчас спокойно лежать. Я её сейчас промою. Зашью — четыре, может пять стежков. Перевяжу. Через две недели — почти забудешь. Это не первая твоя такая, я думаю?
— Не первая. Не сотая. — Он чуть улыбнулся. — Но первая, которая мне зашьёт ты.
— Это часть нашей профессиональной близости, — сказала она ровно. — Привыкай.
Он рассмеялся. Тихо. Только щекой — крови от этого пошло чуть больше, и она нахмурилась.
— Не смейся. Ты задеваешь рану.
— Хорошо.
Меле принесла горячую воду и отвар. Вера промыла рану. Аэдрис, к её чести, не дёрнулся — даже когда отвар попал на свежую плоть, и он наверняка обжёгся. У него лицо стало чуть напряжённым, но он не издал ни звука. Ветераны переносят это иначе, чем городские пациенты.
Она достала тонкую медную иглу с шёлковой нитью. Начала зашивать.
— Аэдрис.
— Да.
— Налани?
— Она ещё не вернулась. Но я слышал минут сорок назад выстрелы со стороны моря — короткие, два или три. Я думаю, она их взяла. Если бы у неё что-то пошло не так, нам бы это сейчас уже видно было — корабль чужих ушёл бы или подошёл бы ближе. Он стоит у причала тихо. Это значит, она их взяла.
— Хорошо.
— Кай’ри?
— Тоже неизвестно. Он в воде. Если кто-то из чужих побежал назад к причалу — Кай’ри их встретил. Если никто не побежал — он просто плавает. С ним всё нормально, я уверен.
— Хорошо.
Она зашила. Четыре стежка, аккуратные. Кровь остановилась. Поверх — мазь из белого корешка, повязка, тугое крепление вокруг торса.
— Готово, — сказала Вера. — Не вставай. Не бери на левую сторону ничего тяжелого. Завтра я проверю. Если будет лихорадка — скажешь. Если ткань вокруг раны начнёт темнеть — сразу скажешь. Понял?
— Понял.
— Хорошо.
Она встала. Только сейчас поняла, что у неё дрожат руки — после операции, как всегда. Сжала их. И обернулась к гвардейцам.
— Кто ещё ранен? Покажите. Я сейчас по очереди.
Двое раненых подошли. У первого было плечо, у второго — бедро. Раны мелкие, скользящие — клинки прошли по касательной. Вера обработала, перевязала. Никаких швов — раны заживут сами.
— Меле. Кто-то еще ранен?
— Да, госпожа. Один из чужих был ранен на поляне, но ещё жив. Гвардейцы его принесли. Лежит на веранде. Жив.
— Веди.
Она вышла на веранду. Там лежал молодой мужчина, не больше двадцати пяти лет, с тёмной короткой бородой, в одежде, теперь насквозь промокшей кровью. У него в груди — стрела. Не вышла наружу — застряла. По лицу было видно, что он в сознании.
Вера наклонилась. Прощупала. Лёгкое было задето. Тонкая струйка крови шла изо рта — это плохой признак.
— Сколько у него времени?
— Час, может полтора. — Она посмотрела на гвардейцев. — Я не вытащу стрелу — он умрёт сразу. Так — у него есть час. Можно с ним поговорить.
— Я поговорю, — сказал Аэдрис из дверного проёма. Он вышел на веранду — поддерживаемый Хааком, медленно.
Хаак помог ему сесть на стул рядом с лежащим. Аэдрис наклонился. Лицо у него было — не злобное. Спокойное.
— Кто тебя послал?
Молодой мужчина смотрел на него. У него в глазах было — Вера это видела — понимание. Он знал, что у него час. И он, видимо, уже не боялся.
— Тинн, — сказал он хрипло. — Старший советник Дома Чёрного Течения.
— Расскажи.
— Тинн дал приказ от Верана. Лично. Я слышал, как они разговаривали в погрузочном дворе перед нашим уходом. Веран