Я прощупала каждый шов, каждый кармашек. Ничего.
Дно сундука было выложено старой пожелтевшей тканью. Я подняла ее. Под ней, в самом уголке, лежал небольшой сверток из кусочка льна. Он был аккуратно перевязан бечевкой.
Руки слегка дрожали, когда я развязывала узелок. Тобиас затаил дыхание.
Я развернула ткань.
На моей ладони лежала застежка. Фибула. Небольшая, размером с мой большой палец, искусно сделанная из меди в форме дубового листа. Металл потускнел от времени, но работа была тонкой — каждая прожилка на листе была тщательно проработана. Это была не просто поделка деревенского кузнеца. Это была вещь, сделанная мастером.
И снова меня накрыло. Не мое воспоминание. Ее…
Ярмарка. Шум, смех, музыка. Роланд держит меня за руку. Он только что продал партию дров городскому трактирщику и получил хорошую плату.
— Пойдем, Элис! Я видел кое-что для тебя!
Он тащит меня к лотку ювелира. Я отнекиваюсь, говорю, что нам нужны деньги на дом, на еду. Но он не слушает.
— Глупости! Моя жена должна носить красивые вещи!
Он покупает мне тонкую серебряную цепочку. А потом его взгляд падает на эту застежку.
— А вот это, — говорит он, беря ее в руки, — это мне. Дуб — символ силы. Чтобы я всегда был сильным для вас с Тобиасом. Чтобы мог защитить и прокормить.
Он прикрепляет застежку к вороту своей лучшей рубахи и подмигивает мне. И в этот момент я люблю его так сильно, что готова расплакаться от счастья.
Я моргнула, сгоняя непрошеную влагу с глаз. Вот оно. Последнее, что осталось от него. Символ его любви и обещания, которое он не смог сдержать. Я поняла, почему Элис не продала ее. Продать ее — значило предать память. Признать, что его силы не хватило.
— Что это, мама? — прошептал Тобиас.
— Это… папина застежка, — мой голос дрогнул.
— Она красивая, — он осторожно коснулся пальчиком холодного металла. — Я вспомнил. Папа носил ее по праздникам.
Он помнил. Конечно, он помнил.
Я смотрела на этот кусочек меди на своей ладони, и во мне боролись два человека. Элис кричала внутри меня: «Не смей! Это все, что осталось! Это память!» А Ольга, прагматичная владелица кафе, спокойно отвечала: «Памятью сына не накормишь. Эта вещь единственное, что у нас есть из ценного. А нам нужно жить».
Я медленно и осторожно завернула застежку обратно в тряпицу. Спрятала сверток в карман своей юбки.
— Тобиас. Мы продадим ее.
Он широко распахнул глаза.
— Папину?
— Да. Твой папа хотел, чтобы вы были сыты и в тепле, — я говорила медленно, подбирая слова. — Он отдал бы что угодно, лишь бы ты не голодал. Эта застежка купит нам муку. Она вернет жизнь в его пекарню. Он был бы этим горд. Ты понимаешь?
Он долго молчал, глядя на мой карман, где лежала застежка. Потом медленно кивнул.
— Да, мама. Я понимаю.
— Хорошо. Тогда нам нужно идти в город. На торговую площадь.
***
Дорога до центра города заняла минут двадцать. Мы шли по грязным, разбитым улочкам окраины, лавируя между лужами и кучами мусора. Чем ближе к центру, тем оживленнее становилось вокруг. Появились каменные дома, из труб вился дымок. Воздух наполнился новыми запахами: навоза, жареного мяса, свежего хлеба… От последнего у меня свело желудок.
Я крепко держала Тобиаса за руку. Он жался ко мне, с опаской глядя на шумную толпу. Я и сама чувствовала себя неуютно. На нас, одетых в бедное, залатанное тряпье, то и дело бросали косые взгляды. Кто-то — с жалостью, кто-то — с презрением.
Наконец мы вышли на главную площадь. Здесь кипела жизнь. Торговцы кричали, нахваливая свой товар. Пахло специями, кожей, живностью из клеток. Я искала глазами нужную мне лавку. Лавку скупщика, ростовщика — неважно, как он себя называл. Такое место должно быть в любом городе.
Я заметила ее в одном из переулков, отходящих от площади. Небольшая, с зарешеченным окном и тяжелой дверью. Над дверью висела вывеска с изображением весов. То, что нужно.
— Тоби, постой здесь, у входа, — сказала я, присев перед ним. — Я быстро. Никуда не уходи и ни с кем не разговаривай, договорились?
Он испуганно кивнул. Я оставила его у стены и, сделав глубокий вдох, толкнула дверь. Внутри звякнул колокольчик.
Помещение было темным и тесным, заваленным всяким хламом. Старая мебель, потускневшая посуда, ржавое оружие, одежда — все было свалено в кучи. Воздух был спертым, пахло пылью и кислым вином.
За высоким прилавком сидел мужчина. Лысый, с мясистым лицом и маленькими, глубоко посаженными глазками, которые тут же впились в меня, оценивая.
— Чем могу служить, вдовушка? — его голос был маслянистым и неприятным. Он с первого взгляда определил мой статус.
Я подошла к прилавку. Сердце колотилось так, что, казалось, он его слышит. Спокойно, Ольга. Ты заключала сделки на сотни тысяч. Этот мелкий лавочник — не ровня тебе.
— Я хочу продать одну вещь.
— Покажи, — он лениво протянул руку.
Я достала сверток, развернула его и положила медную застежку на пыльный прилавок.
Он поднял ее двумя пальцами, поднес к глазам, повертел. Его губы скривились в презрительной усмешке.
— Медь. Старая. Потертая.
— Это ручная работа, — мой голос прозвучал ровно и холодно. — И медь хорошего качества. Тяжелая.
Он хмыкнул, бросив застежку обратно на прилавок. Она звякнула жалобно и одиноко.
— Две медные монеты. И то из жалости к твоему положению.
Две монеты. Я не знала местных цен, но интуитивно чувствовала — это грабеж. Этого не хватит даже на самый маленький мешок муки.
— Десять, — сказала я, глядя ему прямо в глаза.
Он расхохотался. Громко, неприятно.
— Десять? За этот хлам? Девочка, ты в своем уме? Это просто кусок меди. Его цена — цена лома.
— Вы видите тонкую работу, — я ткнула пальцем в застежку. — Каждая прожилка вырезана. Это не штамповка. Мастер потратил на нее не один час. Только за работу она стоит не меньше пяти монет. Плюс вес металла. Моя цена — десять.
Его смех утих. Он снова посмотрел на меня, на этот раз с удивлением. Он