— Собирались.
— Я смотрела.
— В этом доме слишком часто беда начинается с того, что кто-то просто смотрит.
Лика подняла на него глаза. Ей хотелось спросить, что произошло в этом доме, почему пятилетний ребёнок говорит о плачущей матери, почему её собственная рука откликается на чужую родовую печать и почему все делают вид, будто умершую можно похоронить, а живую — стереть. Но Арден рядом судорожно вдохнул, и все вопросы отступили.
Мальчик качнулся вперёд. Лика успела придержать его за плечо, не притягивая, просто помогая не упасть. Он был лёгкий, почти невесомый под тёплым одеялом, и от этого в груди стало больно. Не от жалости даже — от злости на всех взрослых, которые сумели превратить такого маленького ребёнка в центр суда, страха и шёпота.
— Тише, — сказала она. — Я здесь. Дыши спокойно.
Арден послушался не сразу. Он сделал один неровный вдох, потом второй, затем уткнулся лбом в её ладонь. Это движение было таким доверчивым, что Лика на мгновение растерялась. В её прежней жизни она никогда не была матерью. Не успела. У неё были работа, вечная усталость, недописанные сообщения, покупки на бегу и привычка держаться собранно, потому что иначе всё развалится. А теперь чужой ребёнок держался за неё так, будто она была единственным тёплым местом в огромном ледяном мире.
Генерал сделал шаг к кровати.
Арден тут же напрягся.
Каэль заметил это. Остановился. Пальцы его правой руки сжались, будто он хотел коснуться сына, но сам себе запретил.
Лика увидела этот короткий жест и впервые подумала, что холод этого мужчины может быть не только бронёй против других. Возможно, он носил её ещё и потому, что боялся одним неверным движением причинить боль тем, кого пытался защитить.
— Маленький лорд должен отдохнуть, — дрожащим голосом сказала служанка у двери. — После такого всплеска…
Она осеклась под взглядом генерала и опустила голову.
— Выйдите, — приказал Каэль.
Служанка поспешно поклонилась и исчезла за дверью.
Лика хотела убрать руку, но Арден удержал её.
— Не уходи.
Детская просьба прозвучала почти беззвучно, но в комнате стало от неё тяжелее. Генерал смотрел на сына, и впервые за всё время Лика увидела на его лице не гнев, не подозрение и не презрение. Усталость. Мрачную, глубокую, привычную.
— Я не уйду сразу, — сказала она осторожно. — Но мне нужно понять, что можно, а что нельзя.
Арден поднял глаза.
— Ты не будешь снова холодной?
Вопрос ударил сильнее любого обвинения Совета.
Лика медленно выдохнула.
— Не буду.
— Обещаешь?
Она не знала, какие клятвы в этом мире считались опасными. Не знала, может ли обычное слово стать частью обряда, ловушкой или цепью. Но перед ней был ребёнок, и он просил не власти, не защиты рода, не невозможного чуда. Он просил, чтобы рядом с ним больше не было холода.
— Обещаю, что не причиню тебе зла, — сказала она. — И не стану притворяться, будто понимаю больше, чем понимаю на самом деле.
Арден будто удовлетворился этим странным для ребёнка ответом. Его пальцы ослабли, веки начали опускаться. Золотая линия на запястье побледнела, но не исчезла совсем.
Генерал молчал до тех пор, пока мальчик не откинулся на подушки. Тогда он тихо произнёс:
— Достаточно.
Лика медленно высвободила руку. В тот же миг синий огонь в камине вспыхнул снова, но уже не ярко, а осторожно, будто боялся потревожить ребёнка. Гобелен в углу перестал шевелиться. Комната вернулась в прежнюю неподвижность, только прежней она уже не казалась.
У двери их ждала Марта. Пожилая женщина стояла так прямо, будто за это время успела собрать себя по кускам. Но, когда её взгляд упал на руку Лики, в лице снова мелькнул страх.
— Лорд Драгомир, — сказала она вполголоса. — Совет требует вашего возвращения в зал.
— Совет подождёт.
— Боюсь, уже нет.
За её спиной в коридоре раздались шаги. Несколько человек приближались уверенно, без спешки, и Лика сразу поняла: это не слуги. Так ходили те, кто привык входить без разрешения.
Генерал коротко посмотрел на сына, потом на Лику.
— Вы останетесь здесь.
— Со мной? — спросила она.
— Под охраной.
— Разумеется, — не удержалась Лика. — А я уже почти решила, что вы начали мне доверять.
Его взгляд стал холоднее.
— Я начал учитывать, что вы опаснее, чем казались.
— Для кого? Для пятилетнего ребёнка, который сам меня позвал?
— Для всех, если вы и правда открываете то, что было запечатано.
Лика хотела ответить, но дверь распахнулась.
В комнату вошёл тот самый мужчина в серебристо-чёрном плаще, который вёл ритуал у алтаря. Теперь при ярком свете она лучше разглядела его лицо: гладкое, бледное, слишком спокойное для человека, вокруг которого рушился собственный обряд. За ним стояли двое мужчин в тёмных камзолах и женщина с высоким воротником, украшенным серебряными пластинами. У всех на висках поблёскивали чешуйчатые узоры.
Совет драконов пришёл за ней сам.
— Лорд Драгомир, — произнёс мужчина, не глядя на Лику. — Вы нарушили порядок ритуала.
— Мой сын позвал на помощь.
— Ваш сын находится под влиянием нестабильной родовой печати. Тем более нельзя было приводить к нему женщину, по вине которой эта печать исказилась.
Лика сжала пальцы. Ей хотелось сказать, что никто её никуда не приводил, а она вообще очнулась здесь меньше часа назад и всё ещё не получила ни одного нормального ответа. Но она удержалась. Чем дольше она слушала, тем яснее становилось: эти люди ждали от неё истерики, оправданий или покорности. Значит, лучше не давать им ни того, ни другого, ни третьего.
— Она не прикасалась к печати без разрешения, — сказал генерал.
Мужчина в плаще наконец повернулся к ней.
— Неужели? А погасший огонь в покоях наследника — тоже случайность?
— Если бы я знала, как это произошло, — сказала Лика, — я бы уже объяснила.
— Потеря памяти снова спасает вас от ответа?
— Нет. Она мешает мне понять, почему все вокруг знают так много и при этом говорят так мало.
Женщина из Совета с серебряным воротником едва заметно усмехнулась.
— Узнаю дерзость Альвардов.
Марта быстро шагнула ближе к Лике.
— Леди перенесла тяжёлый переход через печать. Она плохо помнит события.
— Зато помнит, как спорить, — заметил один из советников.
Генерал повернул голову.
— Если Совет пришёл говорить, говорите. Если обвинять — вернитесь