Потолок вздувается пузырем. Нет ни сыплющейся побелки, ни трещин. Будто гипс и бетон презрели свои физические свойства. Пузырь растет и нависает над зрительным залом. Люди встают, приоткрыв рты. Антрепренер выходит из-за кулис. Тогда и музыкант понимает, что концерт окончен.
Он сворачивает шею и хмурится. Его пальцы лежат на бедрах, но иглы продолжают извлекать звуки из пластин, камертоны теряют зависимость от музыканта, и, взбунтовавшись против создателя, инструмент переходит на сплошной вал шумов. Они хлещут в зал, омывают людей. Все внимание приковано к потолку. В пузыре формируется лицо.
Репортер думает, что пора расстаться с ежедневной дозой морфия. «Дяденька на потолке», — говорит девочка. В чудовищной личине протаивают, как снег, лакуны глазниц, и из образовавшихся дырок что-то смотрит в этот мир.
Гипсовые губы раздвигаются в голодной ухмылке.
А затем у князя Юсупова загораются руки. Те самые руки, что добавляли цианистый калий в пирожные Распутина и наводили на сибирского старца револьвер. Северянин отшатывается от друга. Несколько долгих секунд Юсупов смотрит на свои пылающие кисти. Люди кричат. У Юсупова загораются глазные яблоки. Как фосфор. Пламя двумя белыми струями рвется из отверстий в лице князя, сжигая ресницы, и брови, и аккуратно уложенные волосы.
Игорь Северянин мчит прочь. Кавалер-эстляндец хватает за запястья подругу. Голова шатенки взрывается, осыпая ошметками черепа всё вокруг. Вместо мозга в черепках — тараканы, клопы, горсти скользких розовых червей, живой фарш. И как только она дошла до театра, как пудрилась у зеркала?..
Паникующая публика прет, ломая кресла.
— Выключи его! — жестикулирует антрепренер.
Музыкант мечется у взбесившегося детища. Он кидает дикие взгляды в зал, ища свою семью. Дочь стоит, задрав голову, и зачарованно смотрит на демона, идущего сквозь миры.
У репортера с усиками раскрывается грудная клетка. Бородавчатые жабы прыгают из заплесневелого пролома меж ребрами. У его коллеги, протискивающегося к выходу, отпадает голова. Она катится, тычась носом в паркет и вихляя бескровным обрубком шеи.
Вот тут на сцену и выскакивает футурист. Страшно крича, он отталкивает музыканта и врубается топором в крышку морбидиуса. Лицо изгибается на потолке. Футурист бьет и бьет, выколачивая щепки, зубы-клавиши и резонаторы, и постепенно лицо начинает втягиваться в потолок, лишаться формы, объема. Гул обрывается резко. Гипс разглаживается.
Музыкант, сбросивший паралич, бежит к дочери. Жабы скачут по театру, черви копошатся в кусочках черепа. Зажаривается, благоухая свининой, князь Юсупов, а перед всем этим безобразием возвышается мертвый морбидиус. Пробитая коробка с темным зовом внутри.
…на следующий день австрийский инженер и астроном-любитель Ганс Хербигер прочтет в газете издевательский отзыв, посвященный книге «Ледовая космогония Хербигера»: «Теории этого престарелого нациста совершенно смехотворны; ему и его друзьям следует снова сесть за школьные парты».
Скрипя зубами от ярости, инженер перелистнет страницу и увидит статью под заголовком: «Сдвиг на немецкой территории? Творческий вечер закончился кровавой вакханалией».
На долгие годы в голове Хербигера закрепится связь между собственным провалом и концертом русского музыканта, у которого все получилось.
* * *
1942
Отражение луны плавало в водной глади, как кусочек сливочного масла. Вдоль аллеи загадочно шуршали кроны тополей. Мраморная русалка отдыхала в чаше неработающего фонтана. Рядовой Флориан Гинея имел достаточно развитую и весьма тревожную фантазию. Он представил, что гипсовые пионеры, дующие в горны, призывают кого-то, рыскающего за пределом света, на поросших осокой берегах.
Дозорные прочесывали территорию. Гинея впервые видел настолько юное озеро, возникшее на равнине каких-то двадцать три года назад. Компонент гидросферы, порожденный Сдвигом. Прорываясь вглубь вражеских земель, бойцы четвертой румынской армии сталкивались с пугающими вещами. Среди них были и географические казусы.
— Почему мы здесь?
Рядовой Михай Ласкус посмотрел на сослуживца, как бы ожидая уточнений. Здесь — это где? В Советском Союзе? Потому, очевидно, что так велели им Родина, король и немецкий фюрер.
— Здесь. — Гинея обвел жестом погруженные во тьму корпуса. В санатории с его колоннами и псевдоантичной лепниной было что-то от древнегреческого храма.
— Нашел у кого спросить, — буркнул Ласкус, участник битвы за Одессу. — Одно скажу: чем дольше мы тут пробудем, тем лучше. Это же курорт, старина.
— Не знаю… — Гинея посмотрел в сторону купален. За обедом доктор Василеску сказал, что Безымянное насыщено редкими минералами и биологически активными веществами, что вода и сульфидная грязь считаются лечебными. Вот почему большевики отгрохали шикарный санаторий тут, а не южнее, у моря. А еще Василеску сказал, что, появившись в одночасье, озеро погребло под собой деревню, и она до сих пор там, внизу: хаты, церковь, кладбище, колокольня.
— Здесь как-то жутко, — произнес Гинея, поправляя винтовку.
— Что ж, — ответил Ласкус иронично. — Попроси гауптштурмфюрера, чтобы тебя отправили на фронт. Полагаю, он скоренько удовлетворит твое пожелание.
Была бы воля Гинеи, он на километр не приблизился бы к гауптштурмфюреру Виттлиху, но что в этом мире зависело от сына булочника из города Питешти?
— Жутко ему, — хохотнул Ласкус и пошел к грязелечебнице. Гинея, оглянувшись на гипсовых истуканов, присоседился к товарищу.
* * *
Ромуальд Виттлих оторвался от письма и прислушался. Чернила капнули с пера, замарав слово «мамочка», выведенное размашистым шрифтом. Гауптштурмфюрер ни разу не общался с рядовым Гинеей, но санаторий вызывал у него аналогичные чувства.
Виттлиху не нравилось, что командование вызвало их из Крыма, где подразделение громило остатки Приморской армии. Он не доверял румынам, его бесила лживая идиллия санатория, а старик-инженер… Виттлих не признался бы ни начальству, ни маме, но старик его всерьез пугал.
Офицерский состав разместился на втором этаже главного корпуса. Помимо Виттлиха и чертового старика, который никаким военным не был, — унтерштурмфюрер Хельд и оберштурмфюрер Кассовиц. Последний очень некстати подхватил желудочную инфекцию и почти не покидал номер. Нижний этаж занимали эсэсовцы, прибывшие в Александерштадт с Виттлихом и Кассовицем, четверо рядовых и их роттенфюрер, а еще парочка украинских поварих, наверняка уже беременных. Румынский взвод квартировался в соседнем здании. Напрягая слух, Виттлих гадал, кому из двадцати шести обитателей санатория приспичило шататься ночью по коридорам.
Мысль потерялась. Образ матери и родного Лейпцига истаял в дымке. Виттлих встал из-за стола. Ему исполнилось сорок шесть, но он ощущал себя развалиной. Только боевые действия как-то встряхивали. В трясине кабинетов депрессия обострялась.
Виттлих выглянул в коридор. Санаторий, возведенный в стиле сталинского ампира, не предназначался для смердов. Тут отдыхала и лечилась красная элита. Виттлих неплохо говорил и читал по-русски и между делом полистал документацию. Среди гостей санатория были писатель Аркадий Гайдар и поэт Демьян Бедный. Вот для кого все эти русалки, ковровые дорожки и барельефы.