Уже полгода Аркаша одержим горами. Он заносит в тетрадь данные, записывает магические слова: Джомолунгма, Чогори, Лхоцзе, Канченджанга, Аннапурна, Манаслу. Названия — словно имена Старых Богов.
Аркаша обязательно побывает в горах, покорит не одну. Пик Победы, пик Ленина, пик Страданий…
Аркаша воровато озирается и достает из кармана предмет, который ему нужно вернуть дяде Диме. Это статуэтка двадцати сантиметров высотой, прохладный, очень гладкий камень, серый, в крапинках. Касаться его так приятно, от этого мурашки бегут по спине, поджимаются яички и твердеет в трусах. Пока мальчик водит пальцем по совершенным формам, голову наполняют дивные образы.
В руках Аркаши — примитивная кукла. Вместо ног — юбка в пол, вместо рук — шарики, как у неваляшки Котовского завода пластмасс. Выше юбки — тонкая талия, округлости грудей. У нее нет лица, а голову венчают странные зазубренные рога.
Ксаотис. Это имя встречается в поэтическом сборнике «Азатот и прочие ужасы», вышедшем из-под пера печально известного Эдварда Дерби. И в «Людях монолита» морфиниста Джастина Джеффри. Обе книги, переведенные на русский язык Борисом Слуцким, распространялись в самиздате и, говорят, вызывали у читателей галлюцинации.
В психиатрической клинике в городе Тула Борис Абрамович Слуцкий видит звезды, подобные бубонам и гнойным язвам.
Звезды кричат.
Пальцы Аркаши скользят по выпуклостям каменной груди, лицу без черт, рогам.
Под окном останавливаются две «Волги» и синий «пазик» с мигалкой. Милиционеры, сотрудники государственной безопасности и понятые спешат в подъезд. Математик с первого этажа при виде них украдкой рисует знак Дагона.
В процессе обыска в квартире Уланова изъяты записные книжки, магнитофонные ленты, Окуджава, Булгаков, Джастин Джеффри.
Ксаотис. В пятидесятом отделении милиции на Пушкинской, так называемом полтиннике, следователь УООП и люди в штатском допрашивают Уланова. Чистые листы бумаги лежат на столе. Свет ламп озаряет помещение без окон и бледное лицо альпиниста. Капитан выходит в коридор, чтобы связаться с психиатрами из Института Сербского.
— Что значит слово, которое вы повторяли?
— Это ее имя.
— Чье?
Уланов поднимает глаза к потолку.
— Богини.
— Она приказала вам напасть на прохожих?
Тень урчит в углу за спинами сотрудников ГБ.
— Она хочет, чтоб о ней услышали, — произносит Уланов. — Чтоб о ней говорили. Чтоб кровавая весть разнеслась по планете.
Капитан, возвратившийся в помещение без окон, окидывает альпиниста хмурым взглядом. Он повидал немало психов, фанатиков Сдвига, охотящихся за тайными знаниями. На этом месте сидел архитектор, расчленивший жену: толстую кишку он зажарил с луком, желудок и нутряной жир употребил с гречневой кашей. Архитектор назвал это «праздником забоя свиньи» и кричал про «поваренную книгу Альхазреда».
Капитан — битый калач, но Уланов стоит особняком в пестром ряду безумцев. Капитану кажется, что арестованный светится изнутри. Это пламя мистического экстаза наполняет зрачки Уланова.
«Волги» и милицейский «пазик» покидают двор обыкновенной девятиэтажки. Аркаша прижимает статуэтку к груди. За стеной дремлют его годовалые сестры.
— Может, сделать тебе тюрю? — предлагает мама, заглядывая в комнату.
Вымочи в молоке маленьких уродин.
Аркаша качает головой.
— От тюри отказался, — шепчет мама идущему по коридору отцу.
— Оставь его, пусть отдыхает. Спокойной ночи, чемпион.
Аркаша поднимает свободную руку и, не поворачиваясь к родителям, шевелит пальцами. Папа прикрывает дверь. На кухне из печного поддувала вылезает тень.
— Чего ты лыбишься? — интересуется капитан.
— Я кое-что нашел на пике Страданий. Там, где камни перетерты в труху и длинные собаки червоточин едят лед.
— Что ты нашел?
— Игрушечку.
— Где она?
Уланов смотрит вверх. Потолок растворяется. Над помещением для допросов — звезды, бальзамированные в патоке тьмы. И богиня, правящая среди звезд и комет.
Аркаша слепо таращится в окно, гладя статуэтку, как котенка. Тень скользит по квартире, не замеченная родителями, замирает у детской кроватки, алчно рассматривает двойняшек.
Кровавую весть можно нести разными способами. Тень движется в спальню и встает за спиной Аркаши.
Уланов улыбается богине. Ее колоссальная фигура нависает над пятидесятым отделением милиции. Вместо рук из плеч Ксаотис растут багровые клубни, которые пузырятся и постоянно меняют форму. Голову богини венчают рога, похожие на мандибулы жука-оленя. У нее нет глаз, но она наблюдает за Улановым. Звезды кричат, проваливаясь внутрь себя и оставляя раны в черном куполе небес.
Тень кладет невесомую ладонь на макушку Аркаши.
— Ксаотис, — произносит он.
— Ксаотис, — говорит Уланов, и кровь начинает хлестать из его глаз, пока глазные яблоки сморщиваются, утопая в дырах, заставляя следователя отпрянуть.
Среди разрушенных скал на вершине пика Страданий длинные псы червоточин лижут камни и воют, приветствуя рогатую мать.
Колокола мрака
Повесть
«Церковь — это всегда государственная объединительная идея. В наших же интересах лучше всего было бы, если бы в каждой русской деревне была своя собственная секта со своим собственным богом. Если у них начнут возникать колдовские или сатанинские культы, как у негров или у индейцев, то это будет заслуживать всяческой поддержки. Чем больше моментов, разрывающих на части СССР, тем лучше».
Генрих Гиммлер, рейхсканцлер
1918
Перед концертом музыкант начинает волноваться. Он меряет нервными шагами гримерку, кусает губы, бросает в зеркала раздраженные взгляды. Ему не нравится акустика заштатного Ревельского театра, равно как и окрылявшая еще вчера идея презентовать морбидиус именно здесь, в бывшей Эстляндской губернии, минуя Москву и родной Петроград. Но что-то страшное творится дома, что-то замыслило Балтийское море, что-то вышло из Невы. Нужно думать о семье. Об их безопасности. После карантина в Нарве и фильтрационного лагеря тут, в столице оккупированной немцами республики, в Балтийском герцогстве, они могут не боятся звездного рака, о котором пишут газеты.
Музыкант сверяется с часами. Пять минут! Слышно, как грохочет за дверью. Дюжий семнадцатилетний поэт-футурист декламирует стихи о красном Ктулху, одновременно рубя топором дрова. Музыкант не выглядывал в зал, он боится, что там никого нет, что футурист распугал публику рифмами: «испокон — Некрономикон». То, над чем музыкант работал четыре года, теперь, в момент слабости, представляется ему пустяком. Поймет ли аудитория идею? И не утратили ли смысл любые идеи, задуманные до Сдвига?
Там, в Советской России образовываются новые реки, утесы и мысы, Ахерон и пик Страданий возникают на географических картах, новые граждане выходят на сушу из ледяных вод, древние щупальца кишат в проломах между мирами. А в Ревеле — скука сонной провинции, раздрай политических кружков и кружочков, футурист с топором…
Музыканту хочется улизнуть через задний вход. Но горлопан смолкает, звучат пугающе жидкие хлопки, антрепренер объявляет лекцию с последующим