Скворцов с трудом поднялся на ноги. Живот очугунел.
— Ах ты шельма! Ведьма!
— Типун тебе на язык, грешник. Полюбишь меня еще раз?
— Полюблю…
— Я жду! — Сестра Сергия каталась по земле, хлопая бедрами и заливаясь смехом. Скворцов подобрал винтовку. — Не гневи! — сказала монашка, извиваясь в траве. — Не гневи Шуб-Ниггурат! Она ходит по…
Скворцов выстрелил. Глаз сестры Сергии превратился в черную дыру, а мозги оросили пырей. Она застыла, разведя в стороны ноги. Из влагалища медленно вытекало семя красноармейца.
Козел подошел к мертвой монахине и понюхал ее промежность. Скворцов выстрелил козлу в висок. Животное упало на монашку.
— Шельма… гадина…
Скворцов кое-как подтянул штаны. Взял бутылку, хлебнул и брызнул остатками водки на рану. Заскрежетал зубами, прислонился к крушине, ожидая, пока просветлеет в голове. Кровь заливала кожаные леи галифе.
Бросив испепеляющий взгляд на трупы, Скворцов поковылял к обители.
* * *
Колокола вызванивали «Честнейшую». Солнце клонилось к закату, и черные фигуры вереницей двигались к церкви. В руках они несли горящие лампадки.
Прасковья прошла вдоль процессии, не оборачиваясь, ощущая затылком пристальные взгляды. В аркаде она расстегнула кобуру и извлекла револьвер. Из кухни навстречу ей выбежала полевка. Прасковья вошла в полутемный коридор и встала напротив ниши с дверью.
«Ключ у батюшки? Что ж, придется отпирать вручную».
Не колеблясь, Прасковья приставила к амбарному замку дуло. Треснул выстрел, эхо разнеслось по закоулкам здания, запах пороха приободрил. Прасковья расшатала поврежденный замок и вместе с ним вышла в аркаду. Монахини смотрели на нее, округлив глаза.
— Все в порядке! — крикнула Прасковья и швырнула замок в пыль. — Проводятся стандартные мероприятия по выявлению черносотенной пропаганды и признаков кулацкого восстания.
Немая, как сестра Дионисия, сцена очень понравилась Прасковье. Она вынула из кармана восковой огарок и вернулась к нише, на ходу запаливая фитиль. Пляшущий и гнущийся от сквозняков язычок пламени озарил коленчатый коридор. Каменный пол кутался в лишайник. По кладке ползали слизни. Здешняя акустика искажала звук шагов; мнилось, что кто-то идет следом. Прасковья свернула за угол и очутилась в мастерской.
Лакированные дощечки прислонились к стенам. Пламя, отражаясь в их поверхности, придавало святым вид кладбищенских гулей.
С оттепелью в Симбирске начали находить обглоданные трупы. Одного мертвеца обнаружили в лабазе купеческих времен, прикрытого хомутами, супонью и лемехом. Другого — в мыльне на ручье, третьего — в заброшенной часовенке. Чекист из бывших царских ищеек прочертил углем по карте. Точки образовали треугольник, в центре которого лежало староверческое кладбище.
На кладбище чекисты и взвод красноармейцев хлопнули убийцу. В разрытой могиле хоронился гуль. Он сторожил свои богатства: кости, черепа, выкопанные из земли. Увидев стволы винтовок, гуль оскалил щучьи зубы. Грянули выстрелы. Прах к праху.
Прасковья закашлялась. Пыль лезла в гортань. На столе валялись кисти, и оклады, и черная доска небольших размеров. Прасковья воткнула свечу в столешницу, поборолась со ставнями и наконец впустила в мастерскую свежий воздух. Уж больно тут смердело: то ли продуктами мышиной жизнедеятельности, то ли хлевом, то ли испорченной колбасой.
Прасковья окинула взором помещение. Судя по всему, ни оклады, ни иконы не представляли никакой ценности. Отец Григорий был бесталанным художником, его апостолы и архангелы смахивали на умственно отсталых, а младенец в яслях напоминал скорее комара, чем ребенка. Зато Прасковья приметила еще одну дверь. Она направилась к ней, огибая стол. Взгляд скользнул по кисточкам и остановился на иконе. Предплечья Прасковьи моментально покрылись гусиной кожей.
Солнечная ржа угасающего дня падала на дощечку и изображенную женщину. Позднее творчество отца Григория разительно отличалось от раннего по качеству и манере исполнения. Он явно поднаторел. Но не это потрясло Прасковью.
Она узнала женщину… нет, существо, нарисованное на богохульной иконе. Это существо — дважды — навещало ее во снах.
Оно было огромным, если судить по недописанному храму и фигуркам, скучившимся у копыт. Да, существо имело копыта и шесть пар молочных желез. Одну руку оно согнуло, как бы благословляя паству, в другой держало ножницы. Желудок Прасковьи скрутило, опять заболело внизу живота и заломило в висках.
Узкое, с заостренным подбородком лицо… белые точки глаз… лысая голова, окруженная нимбом. Две буквы по бокам деформированного черепа. «Ш» и «Н».
«Это был не сон, — подумала Прасковья с колотящимся сердцем. — Звездный рак заразил монастырь. Та, кто ходит по звездам, явилась в ночи. Она приходила в мою келью…»
Прасковья подавила желание мчать без оглядки. Со свечой и наганом наголо она двинулась к двери и пнула ее ногой. Дверь подалась. За ней была крутая лестница.
«Ловушка!» — сигналила интуиция.
Прасковья пошла по ступенькам, озаряя пламенем путь. Лестница кончалась у очередной двери, приоткрытой и сочащейся физически ощутимой угрозой. Прасковья налегла плечом и прицелилась в темноту.
Комната, в которую она попала, ничем не отличалась от кельи схимницы Геронтии. Окон не было, как и мебели. Просто холодная и сырая камера. Но почему она заставляла Прасковью столбенеть от страха?
Кто-то оставил здесь свой след. Глубокие царапины в кирпиче, вонь дикого зверя, но и что-то еще. Будто тень, въевшаяся в саму ткань реальности. Отпечаток, источающий осязаемую жуть, присутствие чего-то запредельного, вызывающего первобытный трепет. Прасковья повела стволом по стенам, сплошь изрезанным зигзагами рытвин. Что-то лежало на полу, в луже резко пахнущей мочи. Подавляя тошноту, Прасковья наклонилась и двумя пальцами подняла желтоватый предмет. Ржавые ножницы с устрашающими лезвиями.
«Кому вы здесь служите?» — мысленный вопрос адресовался монахиням. Прасковья сунула ножницы за голенище сапога и собиралась покинуть пугающее место, но пламя высветило упыря, подкравшегося сзади. Гуля, недобитого на староверческом кладбище.
Прасковья едва не спустила курок. Она вскрикнула и ткнула револьвером в рожу казначеи Леонтии. Та спокойно смотрела на чекистку. Снисходительная улыбка тлела в уголках рта.
— Что это за комната? — спросила Прасковья.
— Ее келья.
— Хватит говорить загадками! Чья?
— Ты знаешь. Ее имя — Черная Коза Лесов, мать тысячи младых. Шуб-Ниггурат, плодородно чрево ее.
— Ах ты, свихнувшаяся дрянь. — Прасковья нацелила ствол в лоб Леонтии.
— Стреляй. — Улыбка монашки вызвала жгучую боль в пояснице. — Шуб-Ниггурат заберет меня тут же, чтобы я возлежала с ее козлами в раю. Я буду расчесывать их шерсть и сосать их сладкие члены. — Похоть исказила похожее на тесто лицо монашки.
Сквозь толщу стен донесся приглушенный крик:
— Товарищ председатель!
Мужской голос, голос Скворцова.
— Отдай себя рогатому проказнику, — проворковала сестра Леонтия. — Пусть твоим первенцем будет юный бог, ягненок с алыми очами.
— Я с вами еще разберусь, — пообещала Прасковья и выскочила из комнаты. Леонтия рассмеялась ей в спину.
Подошвы и сердце