Когда она выпрямилась, не одолев и четверти содержимого ящика, обнаружилось, что солнце зашло за колокольню. В библиотеке множились тени.
«Отложим до завтра…»
Прасковья вышла в прихожую. Казначея отлучилась, забыв на столе вязание. Странный запашок защекотал ноздри. Снова он…
Прасковья вспомнила волчью шкуру, которая лежала на полу у ее одноклассницы. Девочки любили по очереди укрываться серым мехом, точно плащом, и пугать друг друга. У шкуры был специфический аромат. Примерно такой же, какой витал сейчас в помещении.
Прасковья пожала плечами и вышла в аркаду. Из хлева доносилось хрюканье. Сереющее небо заволокло тучами. У колонны стояла сестра Дионисия, и один Бог ведал, чем она занимается: учится смотреть сквозь камень?
— Товарищ монашка.
Дионисия повернула к Прасковье лицо, запачканное родимым пятном, как кровью.
— Можете отвести меня к схимнице… — Прасковья покопалась в памяти. — Геронтии, кажется.
Великанша кивнула и двинулась по аркаде. Прасковья пошла за ней. Зазвенели ключи, чиркнула спичка, монашка передала Прасковье свечу и указала в густую темноту за отворившимися дверьми.
— Спасибо. — Прасковья переступила порог. Окутанная коконом пульсирующего света, она увидела крутую лестницу впереди и поднялась по щербатым ступенькам. Тревожная мысль кольнула: схимницу держат взаперти, как животное. Почему-то ее посетил именно он: образ опасного зверя, а не заключенной. Лестница заканчивалась у приоткрытой двери. Прасковья постучала и вошла, выпростав руку с восковым столбиком. Пятно света мазнуло по каменному возвышению, на котором валялась власяница, по камню, усеянному каплями влаги. В келье было сыро. Окно отсутствовало. Настоящий склеп.
Обитательница жуткой усыпальницы сидела на стуле у дальней стены. Бойница тут все же была, но ее заложили кирпичом. Чтобы ничто не мешало молитвам и аскетизму. «Какому богу, — подумала Прасковья, — по нраву подобная жертвенность? Глааке да Иегове…»
Женщина была одета в великую схиму и аналав, расшитый крестами, черепами и отрывистым гавканьем на старославянском: «рече», «га», «хрс» и прочие скопления кириллицы. Голову ее покрывал куколь, чьи опущенные края полностью маскировали лицо. Была лишь еще более густая, еще более зловещая темнота под матерчатым шлемом, под рядами червленых крестов. О преклонном возрасте отшельницы сообщали ее руки. Скрюченные артритом пальцы суетливо перебирали длинные, до пола четки. Схимница была боса. Ногти на ногах отрасли настолько, что упирались в плиту.
— Извините, я нарушу ваш покой… вас не было на завтраке…
Подумалось: эти ногти в трапезной испортили бы аппетит кому угодно. Даже Тетерникову.
— Я хотела поздороваться с вами. — На самом деле все, чего хотела Прасковья, — убедиться, что игуменья не прячет в обители антиреволюционный элемент. И она в этом убедилась. — Ну… я пойду…
Из пещеры, образованной куколем, раздалось еле слышное бормотание.
— Что, простите?
— …алой… ибер… йа!
— Я не понимаю. — Прасковья приблизилась к черной фигуре. — Вам чем-то помочь?
Сестра Геронтия вскинула голову и сцепила пальцы на предплечье Прасковьи. Та лишь пискнула от неожиданности. Из-под куколя выглядывало желтое лицо живой мумии. Кожа, растянутая на черепе, настолько тонкая, что сквозь нее просвечивались кости. Запавший рот. И безумный глаз в засохшей слизи. Второго глаза у схимницы не было. Прасковье померещилось, что выскобленная глазница заполнена дохлой мошкарой.
— Ты пахнешь смертью, — сказала старуха.
Прасковья попыталась высвободиться, но жесткие пальцы вонзились в кожу. Ногти клацнули об пол. Схимница поднесла к лицу кулачок с четками и потерла костяшками щеку. Лишнее движение могло порвать эту ветхую кожу.
— Ты уже познакомилась с ней?
— С кем?
Глаз сестры Геронтии скосился, словно она высматривала что-то за плечом Прасковьи.
— Она ходит по звездам. Ее чрево плодородно, ее поцелуй ты никогда не забудешь. Прими ее постриг, пахнущая мертвыми. Она тут. Она пришла ночью с рогатым проказником, с голодным озорником, с одним из тысячи. Она выбрала нас, потому что эта земля смердит, как ты, — кровью! Раздвинь перед ней свои ляжки, ия!
За спиной ошеломленной Прасковьи застучали подошвы.
— Отпустите ее! — Игуменья хлопнула сестру Геронтию по руке. Шишковатые пальцы разжались. Матушка Агафья взяла Прасковью под локоть и выволокла из комнаты. Напоследок Прасковья оглянулась. Схимница приняла прежнюю позу. Лицо, укрытое куколем, руки, перебирающие четки. Потом старуху пожрала темнота.
— Не стоило вам тревожить ее, — строго сказала игуменья, спускаясь по лестнице. У выхода караулила безмолвная сестра Дионисия.
— Она говорила о какой-то женщине… — Прасковья помассировала предплечье. — Кто-то пришел ночью…
— У сестры Геронтии помрачен разум. Она не знает, что говорит.
— Но вы держите ее там…
Прасковья и настоятельница вышли на улицу. Дионисия захлопнула дверь и провернула ключ в скважине.
— Послушайте, девушка в штанах. — Голос матушки Агафьи вибрировал от негодования. — Вы можете социализировать наших лошадей, забрать колокол, устроить здесь лазарет или цирк, даже отменить нас. Но вы не можете указывать, как нам следует верить.
— Это — не вера, — отчеканила Прасковья. — Это — издевательство над старым, больным человеком.
— Сестра Геронтия счастлива. Она вместе с Господом. А я — ее дочь и опекун.
— Дочь… — вымолвила Прасковья.
— Я знаю, что для нее лучше. А для вас будет лучше на сегодня закончить работу. Мы готовимся ко сну. Сестра Дионисия…
Игуменья зашагала по сумеречной галерее. Великанша шла за ней тенью. Вновь, как вчера, пустел двор, но Прасковью не покидало дурное ощущение чужого присутствия, внимательных взглядов из закутков.
— Ладно, — сказала она себе. — Разберемся.
Она поднялась в келью и, не раздеваясь, села на лежанку. Перед глазами мелькало калейдоскопом: потолочная роспись с монголами, отшельница в сыром склепе, мыши на кухне. Прасковья мысленно рисовала покинутые сестрами помещения. Библиотеку, трапезную, церковь. Шорох в темноте. Искаженные лики святых. Путаницу коридоров.
Здесь не пахло ладаном смиренной веры. Здесь смердело заклинаниями Старых Богов, а иконы были ширмой.
Прасковья вскочила и посмотрела в бойницу. Притихший двор купался в лунном свете. У сарая, окуренного мраком, двигалась искорка. Там кто-то смолил. Прасковья обулась, прихватила револьвер и выбежала на свежий воздух.
— Товарищ председатель! Тоже не спится?
— Ни в одном глазу. — Прасковья села на землю возле Тетерникова. — Угостите?
— Травитесь на здоровье. — Тетерников поднес к папиросе зажженную спичку, Прасковья поперхнулась дымом и закашлялась.
— Какая гадость.
— Никак не благовония.
— Скворцов спит?
— Если прислушаетесь, услышите храп — погромче Балтийского гула.
— Соболезную.
— Я уж привык в лазарете.
— Как вам это место? — Прасковья обвела жестом квадрат двора, темные монолиты зданий.
— Товарищ председатель, начистоту…
— А давайте без этих формальностей. Просто «Прасковья».
— Просто «Викентий». — Они обменялись рукопожатиями. — Так вот, начистоту. Я, Прасковья, не смейтесь, доверяю снам.
— Сегодня пятница. В моем монастыре говорили, по пятницам смеяться грешно.