Такие посиделки нередко затягивались до глубокой ночи, а бывало, что и рассвет заставал их никак не заканчивающуюся беседу. Всякий раз за бессонные часы приходилось расплачиваться тяжёлой головой и шумом в ушах, похожим на далёкий гул прибоя – и всякий раз Он с нетерпением ждал встречи, ждал продолжения их остановившегося на полуслове разговора. Последний такой перерыв затянулся года на четыре, но ищущий да обрящет: через шапочных знакомых, через дальних приятелей, общих подписчиков и друзей чьих-то друзей Он снова отыскал Её. Это было весной, в середине апреля, и как всегда огоньки звёзд на небе успели поблекнуть, а затем и погаснуть, пока они обменивались накопившимися новостями. Теперь же мессенджер показывал статус «Не в сети», а на столе исходила тонкими струйками пара кружка крепкого чая.
Он с теплом перебирал нахлынувшие воспоминания, и в уголках губ пряталась едва наметившаяся улыбка. В который раз открылся загруженный файл, улыбка обозначилась чуть сильнее: весёлый, ироничный взгляд на фотографии был всё тем же, какой он помнил ещё по первой их встрече. Она в очередной раз сменила прическу – волосы стали короче, и вместо прежних ярких цветов теперь отливали каштановой медью, подчёркивая тёмно-карие глаза. Адрес тоже сменился – тут улыбка погасла, превратившись в досадливую гримасу: Он через месяц собирался в Петербург, а Она теперь снова жила в Москве, и хотя по чудесному совпадению тоже должна была ехать в северную столицу, даты их визитов расходились на каких-то три дня.
* * *
«Ты чего это придумала – болеть?»
«Да вот, сама удивляюсь»
«Ну как так-то, солнышко… Я только-только порадовался, что твоя поездка прошла без приключений. Ладно сам неудачно скатался, но хоть у тебя всё в порядке. И тут здрасте…»
«И не говори»
Первые несколько дней в больнице Он большую часть времени спал, выплывая из тяжёлого, муторного забытья только когда приходило время ставить капельницу, или приносили еду. Лишь после того, как вторая неделя перевалила за середину, болезнь начала понемногу отступать – и одновременно лето, будто впитав в себя горячечный жар, обрушилось на город одуряющей духотой. После фотографий из поезда и из Петербурга на Её страничке неожиданно появилось сначала фото электронного термометра с отметкой 38,3, а спустя ещё сутки – коротенькое видео с зеленовато-жёлтыми стенами одиночной палаты и клочком выцветшего на солнце летнего неба.
Июнь догорал в раскалённом мареве, а Он, как мог, подбадривал Её. Разговоры теперь крутились вокруг медицинских назначений, количества капельниц и уколов, процента поражения лёгких, который показала КТ. Заново прокручивая в голове последние дни, скрупулёзно восстанавливая в памяти момент, с которого началось собственное выздоровление, Он подробно пересказывал Ей ощущения и впечатления, не переставая обещать, что скоро обязательно станет легче, скоро всё наладится – и при этом сам начинал расхаживать по палате из угла в угол. То и дело Он принимался изображать подобие гимнастики, чтобы не приходилось объяснять соседям свою неспособность усидеть на месте. Угнетало разом всё: жара, бездействие и невозможность хоть как-то помочь Ей.
«Меня завтра вроде бы должны выписать»
«Здорово! А у меня температура всё не проходит»
«Держись, солнышко! Всё будет хорошо Зараза противная, факт, но ты под присмотром, лечение идет – всё наладится!»
«Скорей бы… Господи, мне так плохо никогда в жизни не было…»
* * *
Несколько голубей дремали на карнизе церковной колокольни, пользуясь скудным клочком тени, хотя и там до них дотягивался жар раскалившегося, несмотря на ранний утренний час, воздуха. Город, и без того всегда пустевший летом, теперь словно полностью вымер; только по петляющей улочке к Николе-на-Вражке медленно-медленно плелась одинокая фигура. Издалека по сгорбленным плечам и мелким неуверенным шажкам Его можно было бы с легкостью принять за старика, тем более что почти месяц в больнице забрал с собой пару десятков килограмм. Запущенная борода топорщилась во все стороны, глаза болезненно щурились, когда особенно яркие отблески солнца вдруг проскакивали в оконном стекле или на металле припаркованного автомобиля. У изгиба улочки, откуда открывался вид вниз, на набережную реки, Он остановился и долго стоял, опершись на кирпичный парапет опорной стены – отчасти потому, что всегда любил этот вид, отчасти же чтобы перевести дух. Прогулка, до болезни занявшая бы не более получаса, тянулась уже полтора.
Второй раз Он остановился у церковных ворот и медленно – исхудавшие после болезни руки совсем обессилели – перекрестился. Затем добрёл до церковной лавки, купил свечу и, осторожно спустившись с высокой ступеньки каменного порога, с трудом открыл тяжёлую створку двери. В лицо потянуло едва ощутимой, но всё же прохладой, вот только не было знакомых с детства запахов воска и ладана, высохшего дерева и прохладного камня. Впрочем, не было и пыльного запаха раскалённого асфальта, и испечённого в честь его возвращения пирога, и только что собранной в саду последней черешни. Мир потерял все свои ароматы, и без них поблек, как выцветшее на солнце летнее небо.
Прибиравшаяся в церкви старушка несколько раз прошла мимо, с некоторым подозрением разглядывая стоящего перед иконой человека. Он уже с полчаса вертел в пальцах свечу и, чуть склонив голову набок, почти не мигая, всматривался в написанный лик. Губы странного посетителя не шевелились, он не крестился, не целовал оклада – только стоял и смотрел, будто ведя в мыслях долгий и непростой разговор. Раз или два человек качнулся, но, упрямо переставляя затёкшие ноги, продолжал стоять, почти не меняя прежнюю позу. Старушка удалилась, вернулась, завозилась было в дальнем приделе, снова вышла, снова вернулась – и увидела, как человек поднёс фитилёк свечи к огоньку лампады в подсвечнике, а затем осторожно поставил зажжённую свечу. Минуло ещё с полчаса, и старушка совсем было хотела позвать продавщицу из церковной лавки, но тут фигура у иконы шевельнулась, перекрестилась и шаркающей походкой двинулась в среднюю часть храма.
От долгой неподвижности