Вход на участок для голосования на референдуме 8 января 1961
Казалось бы, тут и конец. Алжир будет независимым, так решил не только он, но и Франция, воевать больше не за что. Пье-нуары, несмотря на все свое негодование и гнев, бессильны что-либо поменять – максимум возможного – новая Неделя баррикад, может быть, с большим количеством жертв, но и только. Алжир держит армия, а она уйдет, когда получит приказ. Но был еще один нюанс, о влиянии которого на эту самую армию политики не подумали. Дело в том, что, поскольку взрастить адекватный политический класс, который мог бы впоследствии возглавить независимое государство, французы не сумели, торг и некоторые компромиссы с ФНО стали просто неизбежным делом. Нужно было или уговорить Фронт не сносить сразу же тех людей, которых французы, уходя, разместят на высших государственных постах, или, что представлялось более реалистичным и разумным, заранее проработать вопрос о транзите власти к вождям ФНО, но на том условии, что они будут учитывать интересы Франции. И переговоры начались. Собственно, на самом деле они имели место уже в 1960-м, но тогда это были установочные контакты, а теперь все пошло куда быстрее, решительнее и даже почти что гласно. Боевые действия с явного одобрения Парижа после января 1961 практически замирают. Все хорошо – но вот только мнение генералов и офицеров, которые все еще там, на месте, в Африке, спросить забыли. А для них картина выглядит однозначно – их, годами храбро и честно дравшихся, бивших врага везде, где только можно, подставили тыловые крысы, которые не просто решили из каких-то там побуждений предоставить Алжиру независимость, а прямо сливают его тем, кто стрелял во французов, взрывал их, истреблял иными способами. Все эксцессы, все зверства – они были тут, на глазах у войск. И тут же были люди, которые успели поверить в своих защитников и теперь еще смотрели на них с робкой надеждой. В довесок у ряда командиров и бойцов успел наступить «вьетнамский синдром» – родина, с которой они убыли в битву, успела стать им чужой. Проблемы метрополии и живущих там стали видеться незначительными. Многие, глядя на вещи вроде Манифеста 121, понимали, что если они уйдут сейчас, то общество не только не воздаст им благодарность как победителям – энная его часть, причем весьма голосистая, заклеймит их как карателей.
Одним словом, в Алжире обреталась большая масса вооруженных людей, дрожащих от негодования, слушая новости, ни на грош не верящих президенту, который и в самом деле очень далеко ушел от своих заявлений 1956 и 1957 годов, решительных, дерзких и ощущающих свою силу. Нечто вроде OAS просто должно было родиться на свет. Впервые она заявила о себе 16 марта 1961-го, когда на множестве стен в городе Алжире появились ее черные баннеры с белыми буквами и объявления, гласившие, в частности, «Алжир французский – и останется таким!», но в действительности ее формирование началось раньше, еще в январе того же года.
Чем была Секретная Военная Организация? Кто в нее входил? Не будет преувеличением сказать, что цвет французской военной элиты. Когда и как она возникла? А вот на этот вопрос ответить существенно сложнее. Чтобы попытаться, необходимо вернуться чуть назад и вспомнить о судьбе вождей Недели баррикад, тем более что она оказалась достаточно интересной. Итак, после своей сдачи в руки властей такие люди, как Пьер Лагайярд, Жан-Жак Сюзини, Марсель Ронде и другие, естественно, должны были предстать перед судом. Вот только тут сразу возникла проблема. Судить их на территории Алжира означало создавать не просто точку напряженности, но практически с гарантией получить те или иные неприятности – от попытки силового освобождения арестованных и до многотысячных акций протеста в их поддержку и защиту. Открытый процесс стал бы для бунтовавших на Форуме идеальной трибуной. Закрытый породил бы такую массу слухов, что пье-нуары могли бы сделаться вообще неуправляемыми. В подобном случае даже армия могла из сочувствия к борцам Недели баррикад не препятствовать их бегству/вызволению, а то и способствовать ему. Возможен был, напротив, и теракт, организованный ФНО. В общем, одна сплошная головная боль. И Лагайярда и остальных вывозят во Францию.
Естественно, происходит это не мгновенно. Затем – дальнейшие, весьма характерные для судебной системы, связанные с формальностями и частностями, но неизбежные, особенно когда рассматриваются такие резонансные и масштабные дела, проволочки. Как следствие, процесс затягивается до осени 1960-го, а к этому времени де Голль уже не только твердо решил, что в Алжире состоится новый референдум, но и назначил его дату. Последняя колония Франции должна была в скором будущем перестать быть таковой. Суд и приговор тем, кто во время Недели баррикад как раз и вышел на борьбу, пророча, что в противном случае пье-нуаров сдадут вместе с их африканской родиной на волю ФНО, был бы крайне нежелательным с политической точки зрения, он провоцировал бы совершенно ненужный дополнительный общественный резонанс, мог частично поколебать настроения даже в метрополии. Прежде там было немного харизматичных защитников Французского Алжира – так вот вам, пожалуйста, их привезли специально! Одним словом, наверху было принято решение обойтись с Лагайярдом и прочими по возможности мягко. В конце осени 1960 года их выпускают под залог. И уже в декабре 1960-го Пьер Лагайярд, Жан-Жак Сюзини, Жан-Морис Демаре, Марсель Ронде и Фернан Лефевр сбегают в Испанию. Автору не удалось найти подтверждений для возникшей у него гипотезы (что и неудивительно), но напрашивается мысль о том, что удрать за границу пятерке позволили –