За что же продолжали сражаться французы? Армия, поняв, что она не может победить, поклялась себе ни в коем случае не проиграть. Иными словами, пускай Алжир будет независимым – но ни в коем случае не во главе с ФНО! Пусть им руководят некие условные «политические харки», которые будут готовы координировать свою внешнюю политику с Парижем, не прогонят бизнес, а главное – гарантируют права и безопасность пье-нуаров. Де Голль как будто бы желал того же. Что это означало в практической плоскости? Для армии – постараться в период до нового референдума ослабить ФНО настолько, насколько это возможно. Для политиков – найти кадры, которые смогут не только возглавить страну в момент обретения независимости, но и удержать власть в своих руках.
Военные с задачей в существенной мере справились – несмотря на все желание, Армия национального освобождения при сильно выросшем числе так и не сумел создать где-либо зону стабильного контроля, с которой после референдума могла бы начать форсированное установление своей государственности. Напротив, как мы помним, давление французов оказалось столь сильным, что руководители отдельных вилайятов, в том числе, конечно, и не желая умирать незадолго до обретения желанной независимости, начали идти на сепаратные переговоры или негласные перемирия с армией. Политики же свою задачу провалили. А вернее – особенно даже и не пытались решать ее. Невозможно было вырастить необходимые кадры за год. Пье-нуары, притом что там имелось немало выдающихся лидеров, поголовно стояли против независимости Алжира как таковой. Набранные по деревням и маленьким городишкам харки были в политическом плане величиной, равной нулю, и явно ничем не сумели бы управлять. Прежние политические элиты и партии, существовавшие в Алжире до середины 1950-х, предпочли самоликвидироваться либо к исходу шестого года борьбы окончательно сошли в небытие. А образованная городская молодежь, как мы помним, свой выбор уже сделала. Причем, это тоже важно подчеркнуть, не без влияния не только идеологов ФНО, но и целого ряда французских, проживающих в метрополии интеллектуалов – отцов и предшественников 1968 года, которые не только не пытались подкрепить в идейном отношении линию собственного правительства, но непрерывно и яростно критиковали ее. По какой причине они это делали? Не вдаваясь в подробности – тема более чем обширная, отметим только определенное сходство художественного образа этих людей с заметной частью отечественной интеллигенции 1990–2000-х. Объявив по ряду теоретически обусловленных причин своим врагом сложившуюся французскую государственность, они очень часто путали ее с народом или игнорировали тот факт, что поражения Пятой республики (которую они считали шагом назад, к авторитаризму) – это довольно часто еще и поражения огромного числа совершенно конкретных людей, у которых окажутся сломанными судьбы. Никогда и ничем не руководя на практике, это люди относились к сложнейшим проблемам с легкостью необыкновенной. Например, проблеме дезертирства и уклонения от военной службы.
К осени 1960 года нежелание молодых французов отправляться в Алжир достигает своего апогея. Во Франции традиционно отношение к отказникам и уклонистам было чрезвычайно жестким – в Первую мировую их попросту расстреливали, не обращая внимания на то, какие религиозные, этические или иные причины стоят за их поступком. Воинская повинность была всеобщей, альтернативной службы не существовало, а потому у любого юноши теоретически был шанс поехать в Африку и там сделаться убийцей. Ну, или самому быть убитым, хотя здесь, конечно, вероятность была заметно меньшей. В целом можно по-разному относиться к проблеме отказников – в той же Франции их признают и легализуют в 1963-м, в нашей стране это сделает Конституция 1993 года, но много более примечательна аргументация тех людей, которые в октябре 1960 года составили и подписали так называемый Манифест 121 (по числу тех, кто оставил свою подпись). Декларация не просто содержала абстрактный призыв к Франции соблюдать права отказников в конфликте с властями. Она осуждала применение пыток со стороны французской армии, а главное – призывала объявить Алжирскую войну законной борьбой за независимость. Иными словами, авторы Манифеста 121 требовали ни много ни мало, а признать Францию де-факто страной-агрессором, угнетателем, и именно на этом основании декларировали полное право каждого француза отказаться от участия в несправедливом и даже преступном деле.
Интеллектуалов, которые доктринально стояли бы на стороне французов, а главное – могли бы сформировать некую альтернативную систему взглядов, было крайне мало. Пье-нуары не особенно выдвинули таковых из своей среды, полагая само собой разумеющимся то, что французы должны и будут стоять на стороне французов. Ведущие игроки на поле глобальной идеологии и политики, СССР и США, а также Китай – все в той или иной мере сочувствовали именно Алжиру. Идеологи и практики голлизма, следуя за президентом, старались вовсе не педалировать болезненный и щекотливый вопрос. Вот и выходило, что метрополия начала 1960-х в отношении идейного базиса оказывалась едва ли не ближе к ФНО, чем к собственным военным, дерущимся с Фронтом. Может быть, здесь есть некоторое преувеличение, но, по крайней мере, Франция не могла предложить алжирцам ничего, кроме двух лозунгов, становящихся все более пустыми. Первый – мир прежде всего, сперва прекращение боевых действий, а затем перемены. Множество людей на практике успели убедиться, что он попросту ложен. Война не прекращалась, но уже остался позади один референдум, за ним скоро последует другой – и не алжирцы, а центральная власть Франции проявила здесь инициативу. Второй – Алжир должен сам, свободно и без насилия, решить свою судьбу. Если прежде на этот тезис посмотрели бы как на некую уловку, то теперь большинство алжирцев были вполне солидарны с ним. Глядя на другие страны Африки, можно было удостовериться, что де Голль не блефует, не пытается играть краплеными картами и как-либо подтасовать результаты грядущего волеизъявления. А раз так, то почему бы и нет? Если прежде ФНО пыталась помешать проведению референдума по конституции Пятой республики, то теперь организации нового плебисцита почти никто не препятствует.
Голосование прошло 8 января 1961 года – в Алжире и во Франции, со следующей формулировкой выносимого вопроса: «Одобряете ли вы законопроект, представленный французскому народу Президентом Республики относительно самоопределения алжирского населения и организации государственной власти в Алжире перед самоопределением?» И показало любопытный результат.
И там, и здесь большинство высказалось положительно, но в метрополии процент был выше – 75 % против 70 % в самом Алжире. Еще интереснее – результаты по явке. Если в метрополии она составила 76 %, то в Африке – только 59 %. Французы устали от войны, которая приносила одни только траты, международные осложнения, риски внутриполитических катаклизмов и нестабильности, но совершенно не давала ни выгоды, ни славы. Слова о борьбе за территориальную целостность сделались абстракцией. Империя, которая начинала борьбу в 1954 году, уже успела перестать существовать, она исчезла с карты мира. В том