Почему? Ну, самый простой из возможных ответов – потому что де Голль – это не Коти и тем более не Пфлимлен. Президент Пятой республики, во‐первых, был несравненно более волевой и твердой персоной, чем те, кто находился во главе страны в недавнем прошлом, а во‐вторых, он имел несравненно больший кредит общественного доверия. Безусловно, имелись политические силы, выступавшие однозначно против генерала лично и голлизма как политического движения, но для них некий условный Мятеж генералов № 2 был еще большим злом. Выбирая между приходом широким и твердым армейским шагом военных во власть и поддержкой действующего главы государства, левые определенно останавливались на втором варианте.
Были и иные причины. Кризис Четвертой республики был комплексным, а Пятая, как мы помним, в целом ряде ключевых отраслей хозяйства находилась на подъеме. В самом Алжире за период с 1958 года произошло тоже уже довольно много всего, причем, с точки зрения среднего жителя метрополии, выходило, что армия бьется и побеждает, но до конца решить задачу не может, потому что большинство алжирцев желает независимости. В 1958-м еще можно было идти с посылом «Дайте нам возможность сражаться с развязанными руками – и мы одержим победу за 100 дней!». Теперь в это уже никто не верил. Де Голль предоставил возможность тому же генералу Шаллю действовать. И что? Наступили мир и порядок? Второй путч был заведомо менее популярен именно потому, что он стал бы вторым. Ход этот казался уже испробованным – и показавшим, что не является панацеей. При этом риск расшатать политическую систему Франции в целом (шутка ли – два путча за два года!) был бы весьма значителен.
Итак, после Недели баррикад, казалось бы, можно было уверенно говорить о том, что больше масштабных эпизодов неповиновения военных в Алжире не будет. В действительности, как известно, до следующего выступления остается меньше чем полтора года. Как так случилось? Выше говорилось о том, что события января 1960-го, ничего не изменив, все поменяли. Формально Алжир жил по-старому. Армия руководствовалась планом Шалля, обороняла Линии, атаковала катибы ФНО и проводила фильтрационные мероприятия в лагерях – обо всем этом вкратце говорилось уже в прошлой части. Не было перемен в управлении. Кроме несдержанного на язык Массю, практически все остались на своих местах. В целом наличный состав и техническое оснащение контингента сохранились на прежнем уровне. Но имелась одна перемена – и фатальная. Оказалась утрачена вера в победу.
Де Голль тоже не придумал после Недели баррикад ничего нового, не внес каких-либо крупных или даже средних корректив в свои планы. Он просто начал говорить о них твердо и открыто. Алжиру предстоит определить свою судьбу. То есть речь идет о новом референдуме с вопросом о независимости. И мало кто сомневался, что большинство проголосует «за». Зримый, очевидный после того, как в центре Алжира французские жандармы гибли под пулями французов же, разброд в лагере противника, всем и каждому заметная волна деколонизации в Африке, нарастающая шаблонность в действиях военных – все это привело к тому, что ФНО в 1960 году после жестокого кризиса начал опять набирать в числе. И довольно быстро. К концу года речь будет идти едва ли не о 200 000 членов. У большинства из этих людей не было ни оружия, ни какого-либо опыта его применения. Да они и не воевали, не уходили в пески и горы, чтобы там мериться силами с парашютистами. Они оставались в городах в некоем, можно сказать, спящем режиме. Но – отнюдь не бесполезном. Они формировали определенный идейный климат, выступали в качестве пропагандистов, причем теперь их было крайне трудно привлечь к той или иной форме ответственности. О чем вообще говорить, если они могли просто дословно повторять слова французского президента?! Они начали задавать тон на улицах алжирских городов. Причем в массе своей это были люди молодые. Во второй половине 1960-го – первой половине 1961 года ФНО окончательно выиграл борьбу даже не за настоящее, а за будущее Алжира. Новое поколение росло в его традициях и парадигме. Благо формула была проста – француз должен уйти. Межнациональные столкновения обострились, а армия теперь не рисковала так однозначно, как раньше, поддерживать пье-нуаров. Дай им оружие – и получи новую Неделю баррикад на выходе? Или вовсе такие районы, куда порой весьма недурно подготовленные ополченцы вообще перестанут пускать любых чужаков, под чьими флагами бы они ни шли.
Фатально нарушился не некий военно-стратегический замысел, а течение мирной жизни. Наступал хаос. В нем можно было играть роль самой крупной и опасной рыбы, которую боятся и с которой не желают иметь дела остальные, – и армия была ею. Но вот упорядочить – нельзя. Алжир выжидал. И только один выбор будто бы давал шанс на то, что все так или иначе, но закончится. По мере того как все новые страны, бывшие некогда частями французской колониальной империи, поднимали национальные флаги, все больший процент офицеров расквартированных в Алжире соединений и частей переставал видеть смысл в борьбе, если все равно Франция будет уходить и отсюда. В свою очередь, эта деморализация не могла не отразиться и на солдатах. Особенно – на призывниках. Многие из них изначально не испытывали восторга от того, что оказались вырванными из своей обычной жизни и брошенными в пекло Африки. Теперь же было вообще непонятно, зачем, во имя чего они здесь? Это чем-то напоминает те настроения, которые некоторое время спустя охватят немало бойцов армии США во Вьетнаме. Но только с той разницей, что там их непрерывно увещевали и сами они могли уверять себя, что стоят на переднем крае борьбы с красными. Эти комми – они уже практически на заднем дворе, они на Кубе – и нелегко было забыть эхо Карибского кризиса. Нельзя допустить, чтобы они взяли под свой контроль Южную Азию! У французов в Алжире 1960-го не было подобных мотиваторов. Мотивация была у пье-нуаров, но их судьба зачастую не особенно беспокоила какого-нибудь уроженца