— Садитесь, — Широков указал на стул, сам сел за стол, откинулся. Снял очки, снова начал их протирать. Без них лицо казалось старше и беззащитнее. — Ну, Карелин. Откуда ветер дует? Ваши рассуждения… они не из учебника политэкономии. Смахивают на какую-то западную, эмпирическую школу. Читали что-то запрещённое? Или просто умная голова на плечах?
Максим почувствовал, как под мышками выступил пот. Ловушка?
— Думал просто, товарищ преподаватель.
— Думал он. Думать надо, прежде всего где говорить, а уж потом что. — Широков бросил очки на стол. Они звякнули о дерево. Потом он потер глаза. — Вы же, как дети, начитаетесь непонятно чего, наслушаетесь… — Он говорил для галочки, внимательно наблюдая за реакцией. Когда никакой реакции не последовало, подытожил: — Инициатива — это хорошо. Но держите её при себе. Особенно на моих лекциях. Ваши слова можно трактовать как… сомнение в правильности планового метода.
Он сказал это без угрозы, с усталым предостережением. Потом потянулся к портфелю, достал пачку «Беломора», прикурил.
Широков взял со стола пресс-папье в виде утяжеленного куска горного хрусталя. Переворачивал его в пальцах, и свет играл в мутных гранях.
— А знаете, Карелин, как в древнем Китае мудрые надсмотрщики повышали усердие работников на Великой стене? — спросил он задумчиво.
Максим сделал вид, что задумался.
— Не знаю. Плетью, наверное?
— Нет. Точно рассчитанной порцией риса, — тихо сказал Широков, отложив камень. — Сначала урезали пайку. На две ложки. Люди слабели, роптали. А потом — добавляли одну. Всего одну. И это воспринималось уже не как кража, а как милость. Как улучшение условий. И благодарность за эту одну ложку была искренней. Работали лучше. Такова природа человека: он не ценит полную чашу. Он ценит лишь ту каплю, которую ему вернули из его же отнятого.
В кабинете повисла тягучая тишина под тиканье часов.
— Вы хотите сказать… — Максим осторожно подбирал слова, делая глаза чуть шире, — что дефицит… он иногда создаётся не просто так? Искусственно? Чтобы потом… добавить эту одну ложку?
Широков посмотрел на него поверх очков. Взгляд был тяжёлым, без одобрения или порицания. Чисто констатирующим.
— Вы — интересный молодой человек, Карелин. С живым умом. Но… — он резко поднялся, — сейчас вам пора. Пары, практика. Кстати, о практике. На следующей неделе у вас начинается на Уралмаше. Я попрошу определить вас… в подходящее место. Чтобы вы увидели реальную жизнь. Не только на страницах учебников, но и в цеху. Где рис отмеряют не ложками, а нарядами.
Он протянул руку, явно прощаясь. Максим встал, кивнул.
— Спасибо, товарищ преподаватель. За… пояснение.
— Не за что, — сухо отозвался Широков, уже отворачиваясь к стеллажу. — Идите. И будьте внимательнее. На производстве люди ценят не только умные мысли, но и умелые руки.
Он говорил тихо, глядя куда-то мимо Максима. И в этот момент Максим понял: перед ним не ортодокс. Перед ним усталый, умный человек, который прекрасно видит абсурд, но вынужден играть по его правилам. Возможный союзник. Или опаснейший противник.
— Вам нужно идти, — вдруг оборвал его мысли Широков.
Он снова надел очки, и его лицо снова стало маской преподавателя. Максим вышел. В коридоре прислонился к холодной стене, пытаясь перевести дух.
Мысли прервал звук шагов. По коридору навстречу шёл Сергей. В руках он зачем-то прятал в полы пальто аудиокассету в прозрачном футляре.
— Что это? — спросил Максим.
Сергей оглянулся, взял его под локоть и отвёл в нишу у окна.
— Высоцкий, — прошептал он, и глаза его блеснули. — Сборник. Только никому, в общаге послушаем. Тихо.
— Откуда достал?
— У Менялы, — ещё тише ответил Сергей, как будто само слово было опасно. — Он всё может достать. У него отец на заводе снабженцем работает. Каналы.
Мысль ударила, как искра. Каналы.
— Сведешь меня с ним?
Сергей нехотя помотал головой, сжимая кассету в кармане.
— Может, не надо, Макс? Он парень хитрый. Если тебя возьмёт в оборот, ты ему уже всё время должен будешь. Я… я половину стипендии отдаю. За эту плёнку.
— Ну так я и не собираюсь у него ничего покупать, мы для… — для рынка сбыта, чуть не сорвалось. Максим поймал себя. — Мне поболтать. Ознакомиться. Не переживай.
Сергей посмотрел с сомнением, но кивнул.
— Ладно. Сведу. На этой неделе как-нибудь.
Вечером, в тишине общажной комнаты, разносилась песня “Идёт охота на волков…”. Когда Сергей пошёл мыться, Максим сел за стол, чтобы просмотреть свои наброски планов на листке. И замер.
Рядом с карандашом лежала кучка пепла. Светло-серая, мелкая. Кто-то аккуратно стряхнул её с сигареты прямо на его чертежи будущего.
На его расчёты. В них не было ничего предосудительного. Со стороны могло показаться, что экономный студент просто пытается учесть расходы, чтобы дожить до стипендии. Однако при более внимательном рассмотрении можно было увидеть систему: человек, ежедневно сводящий баланс между приходом и расходом, прогнозирующий траты на дни вперёд. Уже одно осознание, что кто-то стоял у него за спиной, вглядывался в эти цифры, пытаясь понять, о чём он думает в этот момент, — заставляло Максима содрогнуться, стать осторожнее и вести двойную бухгалтерию. Одну для себя, а вторую для загадочного наблюдателя.
Он медленно поднял голову. Обошёл комнату взглядом. Ничего не тронуто. Тогда он подошёл к окну. На подоконнике, в расщелине рамы, там, где утром точно ничего не было, торчал окурок. «Казбек». С мундштуком, размягчённым слюной, и тёмным следом на фильтре.
Не его. Не Сергея.
Кто-то был здесь. Курил. Смотрел на его записи. И оставил визитную карточку.
Максим стоял у окна, глядя в чёрный квадрат ночного стекла, где отражалось его собственное бледное лицо. Игра, о которой он думал, что только изучает правила, уже шла. И противник только что сделал свой ход, даже не скрываясь. Просто показав, что дверь — условность.
Глава 3
Хлебнув чая из гранёного стакана, Максим ощутил в желудке тупую, тяжёлую сытость. Она стоила почти рубль. Тридцать копеек — суп с плавающей морковкой. Пятьдесят — гречка с котлетой. Пять копеек — чай. Он положил на поднос восемьдесят пять, и внутри что-то ёкнуло, будто зуб на нерв.
Сергей, доедая свой паёк с методичной жадностью, смотрел на него с немым вопросом.
— Есть хотелось, — буркнул Максим в ответ на этот взгляд, отодвигая пустую тарелку. Он съел всё, без остатка.