— Широков Николай Петрович, кандидат наук, строгий, как армейский устав, — просвещал он, перекрикивая лязг колёс. — Конспекты проверяет лично. Кто «не блещет» — сразу на пересдачу. А блестеть у него — это цитаты из Маркса по теме, да план пятилетки в разрезе. Скукота смертная.
— А что, если… не по Марксу? — спросил Максим, глядя в заиндевевшее окно на проплывающие панельные дома.
— Ты что, спятил? — Сергей округлил глаза. — Ему же докторскую защищать, он ортодокс. У него на кафедре портрет Ленина с таким взглядом, будто тот лично видит, кто как готовится. Не кочегарь.
Фраза «не кочегарь» прозвучала так естественно, что Максим внутренне поморщился. Его собственный язык пытался выдать что-нибудь вроде «не грузи», но он сжал зубы. Каждое неосторожное слово могло стать зацепкой.
Институт встретил их запахом побелки, старого паркета и неистребимой пыли библиотечных фолиантов. В длинном коридоре, увешанном стенгазетами с карикатурами на «бездельников и рвачей», толпились студенты. Максим чувствовал себя этнографом в опасной экспедиции. Вот группа девушек в ярких, самодельно связанных кофтах, пахнущих «Красной Москвой». Вот парни в тесных пиджачках, о чём-то горячо спорят, жестикулируя пачками «Явы». Все они были частью этого мира. А он — наблюдатель за стеклом, которое вот-вот могло треснуть.
Аудитория 304 была огромной, с высокими окнами и потёртыми деревянными партами, испещрёнными поколениями цитат и признаний. На стене за кафедрой висел тот самый портрет. Вождь смотрел куда-то в сторону окна, и его гипсовый взгляд действительно казался оценивающим. Под портретом — доска, заляпанная мелом.
Максим с Сергеем сели с краю, на последнюю парту. Отсюда был виден весь зал и единственная дверь. Старая привычка — контролировать выходы. Он положил перед собой чистый листок и две ручки: одну шариковую, советскую, с синими подтёками, другую — одноразовую «Bic», чудом сохранившуюся в пенале бывшего хозяина тела. Маленький талисман из иного мира.
В аудиторию вошёл Широков.
Сухощавый мужчина лет пятидесяти, в идеально отутюженном сером полуверке. Очки в тонкой оправе. Лицо — интеллигентное, усталое, с жёсткими складками у рта. Он нёс потрёпанный портфель, а в левой руке — стеклянную литровую банку с чаем, густым, как мазут. Но глаза Максима сразу прилипли не к этому, а к внешнему карману пиджака. Там, над скромным значком «Победитель соцсоревнования», поблёскивал серебряный клипс.
Паркер. Модель, кажется, 75-го года. В его прошлой жизни такая вещица была бы просто стильным аксессуаром. Здесь она смотрелась как космический корабль, приземлившийся на колхозное поле. Символ недосягаемого мира, висящий в двух метрах от него.
Лекция началась. Широков говорил тихо, монотонно, словно зачитывая давно наскучивший ему самим ритуал. Тема — «Хозрасчёт и повышение эффективности социалистического производства». Цифры, проценты, плановые показатели. Максим слушал, и его профессиональная сущность корчилась от возмущения. Это была не экономика. Это была теология, обрядовое жертвоприношение здравому смыслу на алтаре идеологических догм. Широков рассказывал о премировании за перевыполнение плана, но весь расчёт строился на «валовой продукции», а не на реальной прибыли.
— Таким образом, — голос Широкова прозвучал громче, — материальная заинтересованность становится двигателем прогресса, но лишь в рамках, очерченных генеральной линией партии. Вопросы есть?
В аудитории повисла ленивая, сонная тишина. Никому не хотелось «блестеть» в такую рань. Максим почувствовал лёгкий толчок под столом — Сергей, предупреждая: сиди тихо.
Но в этот момент он поймал взгляд. С последнего ряда, у самой двери. Тот самый капитан. В форме. Сидел прямо, руки сложены на коленях, и смотрел не на Широкова, а на него, Максима. Взгляд был пустым, как у сканера, считывающего штрих-код.
И тут Максима понесло. Какой-то внутренний, ничем не обоснованный протест поднялся сам собой. Рука взметнулась сама.
— Товарищ преподаватель, разрешите вопрос?
Шёпот пробежал по рядам. Сергей замер, глядя на него с немым ужасом. Широков медленно повернул голову, поправил очки.
— Карелин, кажется? Задавайте.
— Вы говорите о премировании за перевыполнение плана по валу, — начал Максим, подбирая слова, максимально очищенные от будущего. — Но если план изначально занижен, а ресурсы выделены с избытком, то перевыполнение ведёт лишь к перерасходу материалов и изготовлению никому не нужного задела. При таких условиях система материальной заинтересованности становится стимулом для неэффективности. По сути, для имитации бурной деятельности.
Тишина в аудитории стала гробовой. Кто-то сзади тихо присвистнул. Широков не шевельнулся. Только его пальцы слегка постучали по крышке портфеля.
— Любопытная постановка вопроса, — наконец произнёс он. Голос был ровным, но в нём появилась стальная жилка. — Вы считаете, планы занижены? На основании каких данных?
— На основании логики, — не отступал Максим, чувствуя, как адреналин прочищает голову. Он говорил уже не для Широкова, а для того сканера у двери. Пусть видит. — Если станок может дать тысячу единиц, а план — семьсот, то рациональный работник сделает семьсот пятьдесят, чтобы получить премию и не перенапрягаться в следующем квартале. Потому что если сделает тысячу, то в следующий раз план поднимут до девятисот. Система поощряет не максимальную, а оптимальную с точки зрения личного комфорта производительность. Это… — он едва не сорвался на «противоречит базовым принципам менеджмента», но поймал себя. — Это не способствует реальному росту.
Широков снял очки, начал неспешно протирать их носовым платком. Его лицо стало непроницаемым.
— Вы предлагаете усложнить систему расчёта? Учесть не только вал, но и себестоимость, экономию материалов?
— Я лишь задаю вопрос, товарищ преподаватель, — сдал назад Максим, почуяв опасность. Слишком далеко зашёл. — Как сделать так, чтобы личная выгода работника совпадала с реальной выгодой предприятия, а не с формальным выполнением цифры из бумажки.
Широков вздохнул, водрузил очки на переносицу. Взгляд его стал тяжёлым, уставшим.
— Теория интересная. Практика… сложнее. Останьтесь после лекции, Карелин. Поговорим. А теперь продолжим.
Он снова отвернулся к доске, будто ничего не произошло. Но аудитория уже гудела. Максим чувствовал на себе десятки глаз — любопытных, насмешливых, осуждающих. Он опустил взгляд на свои руки. Пальцы слегка дрожали. Глупо. Опасная, ненужная демонстрация. Но когда он украдкой глянул на дверь, капитан уже исчез. Будто его и не было. Осталось только холодное пятно на месте его присутствия.
После лекции Широков кивнул ему. Максим, под неодобрительное ворчание Сергея («ну ты даёшь, шибко умный!»), последовал за ним.
Кабинет Широкова был крошечным, заставленным стеллажами с папками. На столе — творческий хаос: стопки журналов «Вопросы экономики», чертежи