Желая подтвердить её слова, я только закивала. Лиза ещё раз с жалостью посмотрела на меня и со вздохом отошла.
— Пойдёшь ли? Благослови вас Богиня, барин! — принимая очередное подаяние и кланяясь, любопытно спросила старуха. Я пожала плечами. Мне тоже сунули в ладонь монетку, и я зажала её в кулаке. Горожане все уже вышли, отдаляясь от церкви, и соседка выдохнула, разогнулась:
— Ну, всё. Теперь уже завтра. Ну, говори, как звать тебя, откуда сама?
Я с удивлением смотрела на неё — а ведь не так и стара! Лет сорок ей, никакая она не бабка. Актриса зато хорошая. Все нищие отличные актёры, это известно. Соседка подмигнула мне лукаво серым глазом:
— Что глядишь? Я не чудоявление Богини! А звать меня Пульхерия.
— Татьяна, — представилась я.
— Айда-ка мы с тобой пропустим стаканчик в питейной за знакомство!
Стаканчик пропускать мне совсем не хотелось. Даже за знакомство с Пульхерией. Кстати, как её ласково зовут? Пуля? Хе… Ох ты ж…
— Ты прости меня, Пульхерия, — мотнула головой. — Пойду в Потоцкое. До ночи успеть хочу.
— Что ж ты, взаправду, что ль, хвораешь? — изумилась нищая. — Вот так номер!
— Чтоб я помер, — пробормотала в ответ.
— Ну смотри, а то, может, в ночлежку? Тут при церковке ночлежка устроена, хоро-ошая! И супец дают, капустный вроде сегодня. А в других ночлежках разве что тюрю и похлебаешь.
— Спасибо тебе, Пульхерия, откажусь. Свидимся ещё, — пообещала.
Она махнула рукой, улыбаясь, мол, иди уж.
Хорошие актрисы на дороге не валяются. Когда сниму с себя обвинение, обязательно разыщу эту тётку и возьму в салон. Она будет прекрасно играть героинь в возрасте. А пока пора двигать в Потоцкое. Лиза мне лучшая подруга в этом мире, она не выдаст и поможет. Поговорю с ней с глазу на глаз, а потом вернусь к Полуяну.
Наверное.
В любом городе моего мира с наступлением темноты начинается вторая, ночная жизнь. Молодёжь гуляет, собирается в клубах или в парках на скамеечках. Магазины открыты где до двадцати двух, а где круглые сутки. Кто-то едет с работы домой — готовить ужин для семьи, кто-то на работу — в третью смену. Собачники выгуливают своих питомцев перед сном.
А тут…
После вечерней службы экипажи разъехались с площади, увозя господ по домам. Нищие тоже потянулись кто куда — по ночлежкам и питейным заведениям, унося с собой стойкий запах гнили. В окнах загорелся свет, а вот на улицах не осталось ни одной живой души. Только я стояла посреди площади, пытаясь сообразить, в какой стороне находится чёртово Потоцкое.
«Всякий покажет», ну да, ну да.
А если нет никого всякого? Ох Лизавета Кириллна, лоханулись мы с тобою, лоханулись…
Так, спокойствие, только спокойствие, как говорил великий Карлсон. Отсюда рукой подать до улицы Язовенной. А по ней, я помню, мы поехали прямо и не сворачивая. Правда, далековато. Пока дойду, совсем ночь будет… Ну ничего, сейчас тепло можно и в сене переночевать. Авантюра, просто ещё одна авантюра. Раньше все авантюры, совершённые мной, проходили под эгидой алкоголя, а теперь совершенно трезвая Таня топает ночью через небезопасный город, чтобы ночевать под открытым небом…
Бояться мне надо не только полиции. Если меня узнает один из Полуяновых людей, схватит за шкирку и со всем почтением притащит обратно в тайный домишко. А мне обязательно нужно поговорить с Елизаветой Кирилловной с глазу на глаз.
От улицы Язовенной я уже знала путь. В Потоцкое вела одна дорога, но через лес. Мне было стрёмно до боли в животе, однако делать было нечего, только топать и топать. Я ужасно боялась волков — ведь видела в прошлый раз, как они бежали прямо за коляской! Тогда со мной был Порфирий, а у Порфирия был тяжёлый кнут, теперь же я совсем одна. Идеальная жертва!
Лес словно услышал мои мысли, надвинулся вплотную, давя своей чернотой и бесконечностью. Я была такой маленькой, просто букашкой, перед огромным страшным чудищем, грозившим поглотить меня без остатка. Даже шагу прибавила, хотя ноги уже начали болеть. Как же страшно, господи! Спаси, помоги и помилуй!
Почему поместье так далеко от города…
Почему какой-то придурок решил свалить на меня вину в убийстве Черемсинова…
Почему всё так плохо?
Мадам Корнелия обещала, что я буду жить, как в сказке, и не нуждаться ни в чём, а тут сплошные неприятности! За что мне всё это? О-о-о, а если я умерла и это теперь мой личный, персональный ад? Если меня наказывают за грехи, совершённые при жизни? Позволили полюбить, позволили добиться успеха, поманили счастьем и отняли всё… Этакое чистилище, после которого я попаду в кипящую смолу котлов в окружении чертей, которые будут хохотать над Танькой-дурочкой, помешивая её длинными палками и заботливо подкладывая дровишки, чтобы огонь не угас…
В довершение всех этих мыслей, самих по себе прекрасных в своей причудливой затейливости, сзади меня раздался усталый цокот копыт и мерное поскрипывание колёс. Экипаж! Кто-то догоняет. Оглянулась и разглядела его — силуэт двуколки, лошадь, огонёк свечи в болтающемся фонарике. Кто бы это ни был, встречаться мне с ним не стоит. Я отступила на пару шагов в сторону с дороги и попала ногой в ямку. Не удержавшись, кулём повалилась в мокрую траву и громко вскрикнула. Экипаж уже поравнялся со мной, и я услышала:
— Пру-у-у. Эй, кто там? Вы не ушиблись?
Мужчина спрыгнул с коляски и подошёл, протягивая руку:
— Эй, что ты тут делаешь одна ночью? Ты чья?
— Ничья, — буркнула, садясь и ощупывая ногу. Слава богу, целая, не сломана. Даже почти не болит.
— Вставай же, ну! — нетерпеливо бросил мужчина. — Ушиблась?
— Немного.
Я оперлась на его руку и подняла взгляд, старательно прикрывая лицо тряпкой.
И чуть не умерла на месте.
Передо мной стоял Платон Городищев.
Сдавленный вскрик вырвался из моего горла, и я зажала рот рукой, вглядываясь. При неверном отблеске свечей показалось. Да, он похож овалом лица, носом, улыбкой, но это не мой погибший муж. Как же мне хотелось смотреть и смотреть на молодого мужчину, находя в нём черты Платона и обманываясь, но он потянул меня вверх, не давая опомниться, спросил:
— Ты испугалась? Не надо бояться. Я не злодей, а всего лишь доктор.
Доктор? Снова осмотрела его с ног до головы. Одет не бедно, но и без изысков. Не дорого-богато. Движения плавные, аккуратные. Трёхдневная щетина на лице, но она не портит общего вида. Пахнет от него больницей — карболкой, чистотой, мылом каким-то очень знакомым. И