Эх, почему я не могу выйти в город?
Остановилась посреди избы, как вкопанная. Кто сказал, что не могу? Не в таком виде, конечно, но, если одеться попроще, загримироваться… Грим у Полуяна вряд ли есть, ладно, мне повезло, что я женщина, а женщины простого сословия в этом мире носят платки. Я же могу притвориться больной и замотать голову и лицо так, что ни одна собака меня не узнает.
Я села с размаху на скамью и уставилась на печку. Платье пошире, обмотаться тряпками на поясе… Большой платок, и пусть я упрею под ним. Прикрыть лицо и всем говорить, что у меня язвы на щеках. А что, никому не захочется смотреть на убогую! Или вообще «ослепнуть»!
Как Захар.
Захару бы весточку дать, но как? Нет, мне абсолютно точно нужно прогуляться до центра Михайловска, чтобы узнать, что там происходит. Полуян-то мне ничего не сообщает, делает загадочное лицо. Как ни просила, ни словечка не проронил! Информация мне необходима, как воздух. Так что решено, я валю отсюда хоть на полдня.
Осуществить свой план мне удалось ближе к вечеру. Полуян заглянул на полчаса, поужинал и снова ушёл. Глафира поставила тесто на хлеб, убралась на кухне и вдруг вспомнила:
— Я же обещалась матери, что прибегу помочь! Матушка у меня хворает! Барышня, ты же не станешь меня ругать? Я быстренько, она туточки неподалёку живёт!
— Беги, конечно, беги, — ответила я, старательно пряча радость в голосе. — Я вообще спать лягу.
— А ложись, ложись, — с облегчением выдохнула Глафира, собирая какие-то пожитки и немного еды. — Свечку потуши, мало ли… Ну, побегла я.
Она ушла, не заперев дверь. А я бросилась в комнату, где за кроватью стоял большой сундук. В нём была одежда служанки, и для меня нашлось старенькое платье. Я безжалостно измазала его сажей из печки, потом так же густо намазала лицо и шею. Стану золушкой, и никто меня не узнает. Перед уходом сделала куклу под одеялом, чтобы Глафира не сразу хватилась меня, а потом погасила свечу и осторожно выскользнула из дома.
Вечер оказался тёплым и мягким. Солнце ещё стояло над горизонтом, не касаясь крыш. Воздух был наполнен запахом хлеба, который пекли в каждом доме. Я с наслаждением вдохнула полные лёгкие этого вкусного аромата и пошла, старательно горбясь и шаркая ногами, по улице. Платок, которым я обмотала голову и лицо, действительно был слишком тёплым, или я перестаралась. Но терпела, чтобы меня не поймали. Впрочем, здесь, в пригороде, бояться было практически нечего. А вот на входе в город я стала осторожнее. Крутила головой, стреляла глазами направо и налево, чтобы вовремя заметить полицейских. Обошла участок широкой дугой и в порыве внезапного вдохновения добралась до церкви.
По бокам от крыльца сидели и стояли нищие. Я и раньше их видела, но не обращала на них внимания. Как и в своём мире. И правда что, кто смотрит в лицо старушке, протянувшей руку из-под грязной шали? Никто. А тут были и мужчины, и женщины, и даже дети. Грязные, оборванные, заросшие волосами или бородами. Вонючие…
Отличное прикрытие!
Я пристроилась сбоку и принялась нараспев тихонечко читать «Отче наш», как можно шепелявее и как можно гнусавее, чтобы никто не разобрал слов. Старушка, стоявшая рядом, постоянно била поклоны, крестясь. Ну словно я домой попала, ей-богу!
Смотреть на людей из-под платка было не очень удобно, и я чуть сдвинула края ткани в сторону. Старушка тут же любопытно спросила шёпотом:
— А что ж ты, милая, в платочек кутаешься? Холодно тебе? Аль хворая?
— Хворая, хворая, — пробормотала я, снова прикрывая лицо и шепелявя.
— Ах ты ж болезная! Ты молись, молись Богинюшке, она тебя вылечит.
— Ага, ага.
Я начала нервничать. Чего она ко мне пристала? Конечно, я тут новенькая, всем интересно, кто я и откуда. Но нельзя привлекать внимание! Отвернувшись от старухи, я бросила быстрый взгляд на площадь. Ресторация полным-полнёхонька… А я так и не попробовала ни одного блюда. Вдруг и не попробую?
Стало совсем не по себе. Куда, в какую пропасть скатилась моя жизнь? Неужели мне теперь придётся всё время скрываться и отказываться от самых примитивных удобств и желаний? Неужели моим единственным другом станет теперь Полуян, смотрящий Михайловска?
Старушка подтолкнула меня под локоть:
— Кланяйся, кланяйся же! Молись усердно!
— Что? Зачем? — не поняла я и вдруг увидела, как из церкви начинают выходить горожане. Соседка всплеснула руками:
— Дадут больше, зачем же ещё!
И принялась кланяться ещё усерднее. Я прикрыла лицо поплотнее, затянула невнятным голосом единственную знакомую мне молитву. И чуть не сдохла от стыда, когда поняла, что перед нами остановилась княжна Елизавета Кирилловна Потоцкая.
— Спаси тебя Богиня, — сказала моя подруга своим ангельским голоском и сунула старушке в заскорузлую ладонь монетку. Соседка закрестилась, как бешеная, благодаря:
— Благодарствуйте, барыня! Дай вам Богиня здоровья и счастья! Молиться за вас буду денно и нощно!
— Спаси тебя Богиня, — повторила Лиза, и я увидела, что она стоит передо мною. Не поднимая глаз, уставилась на подол её платья, подумала: грязный… Испачкалась княжна, только и ходить по улицам Михайловска в таком светлом платье… Иди, подруга, иди. Не смотри на меня! Меня тут нет, это не я.
— Что с тобой, болезная? — обеспокоилась княжна. — Ты хвораешь? Отчего лицо закрыто?
— Хвораю, матушка, вся язвами покрылась, — промямлила я, старательно изменяя голос.
— Ох, Богиня, прости грешную рабу твою, — перекрестилась Лиза и чуть отступила. Буквально на полшага, но я заметила это. Боится подружка, боится… Но неожиданно княжна выпрямилась, будто решение приняла, и мягко взяла меня за руку. Чёрт, сейчас увидит, что у меня не бродяжьи руки! Я попыталась вырваться, но Лиза сказала ласково:
— Не бойся, я ничего тебе не сделаю. Послушай меня. В нашем поместье мы принимаем всех сирых и убогих. Сейчас к нам как раз едет в гости доктор из Алексбурга. Он посмотрит на твои язвы и вылечит, если получится.
— Очень барыне благодарна, — пробормотала я. Ох Лиза, Лиза! Добрая моя…
— Ты приходи. Поместье Потоцкое, тебе всякий подскажет, как добраться.
— Она благодарна вам, барыня, — старушка подтолкнула меня в