— Дмитрий Полуянович, не надо сервизов, прошу. Мы ведь по-простому сидим, по-дружески. Да и щи, наверное, из чугуна вкуснее, правда?
Касание подействовало почти мгновенно, на что и был расчёт. Если хочешь добиться чего-то от человека, установи с ним тактильный контакт. Нейтральный, короткий, мягкий. Это всегда работало, сработало и сейчас. Полуян успокоился, выдохнул, улыбнулся мне, ответил:
— Вкуснее, Танечка, ох вкуснее. Ну, ежели тебе не зазорно, пущай из чугуна…
И кивнул служанке. Та, не глядя ни на кого, приблизилась, боясь дышать, поставила закопчённую посудину на край стола и размотала тряпку. Из-под открытой крышки вырвались на свободу клубы пара, разнесли по горнице особый аромат — пареной капусты и душистого мяса. Так пахнет еда из печи, так пахло у бабушки в доме…
Щи в деревянной миске да из деревянной круглой ложки оказались пищей богов. Нектар! Нет, как там правильно? Амброзия, вот. Как истинный гурман, я сначала вдохнула ещё раз и поближе запах, насладилась им. Потом попробовала, потом ещё ложечку, и снова, и ещё одну… Очнулась только, когда пришлось скрести дно миски. Глянула на Полуяна — он улыбался так добро и довольно, что был похож на большого сытого кота. Мурлыкнул:
— Смотрю на тебя, Танечка, и душа радуется. Распробовала щи?
— Распробовала, спасибо.
— А может, по стопочке? У меня в холодке стоит, отменный самопляс, чистый, как слеза младенца!
Осознав, что мне предложили выпить, отрицательно мотнула головой, потом развила мысль:
— Благодарю, но нет. Не могу.
Добротное тепло и без самопляса разлилось по телу. Стало так спокойно и уютно, даже если рядом был паразит Полуян, что я расслабилась, чуть стекла по лавке, а глаза стали вялые, не фокусировали мир с прежней быстротой. Хозяин же наоборот оживился и кликнул:
— Глафира! Кулебяку ставила сегодня?
— А как же, — с готовностью подтвердила женщина, появляясь из-за печи. — С трем начинками, всё, как любишь, батюшка!
— Так мечи на стол, чего ждёшь — второго пришествия Богини?
Я сообразила, что меня опять собираются кормить, и вяло запротестовала:
— Если это для меня, то я больше ни кусочка не смогу съесть.
— У Глашки знатная кулебяка, — усмехнулся Полуян.
— А у меня тугой корсет, Дмитрий Полуянович, — я собралась с силами и села прямо. Вышеозначенный корсет, как всякое уважающее себя пыточное приспособление, призывал к порядку, сдавливая рёбра. Если я попытаюсь запихнуть в себя ещё и кулебяку, то умру от переедания, быстро и бесславно.
Полуян странно возбудился от моих слов, с лукавой усмешкой погрозил пальцем:
— Кокетка ты, Танюша, ох кокетка!
— Отчего же? — удивилась я. Вроде ничего такого себе не позволила…
— О корсете заговорила, не иначе как желаешь его снять! Так я помогу, душа моя!
Я только вздохнула, качая головой. Полуян север не теряет, точно кот в марте. С ним нужно держать ухо востро, а то не замечу, как стану любовницей смотрящего. Для бизнеса это, конечно, плюс. Но лично для меня — большой жирный минус… И рада бы забыть Городищева, а не могу. И никто мне больше не нужен.
— Если я сказала, что мне жмёт корсет, это означает лишь то, что мне жмёт корсет, а не то, что вы себе придумали, — ответила с достоинством. — Дмитрий Полуянович, устала я очень, можно ли мне подушку под голову, я тут подремлю немножко…
Смотрящий с досадой цыкнул:
— Эх, за кого ж ты меня принимаешь, Танечка! Неужто правда думала: оставлю тебя на лавке кемарить?
На это я даже отвечать не стала, тем более, что ответа и не ждали. Полуян хлопнул в ладоши, и в горнице снова появилась Глаша.
— Поди-ка отведи барышню в комнату да прислужи хорошенько. Ежели барышня на тебя пожалуется, отметелю так, что неделю в лёжку лежать будешь.
Глафира тоже ничего не ответила, подошла ко мне, под локоть взяла:
— Пойдём, барышня, устрою тебя на ночь.
Я поднялась с трудом, если честно. Обмякла вся как-то после переживаний и сытного ужина. Или обеда? Нет, всё же ужина, темно уже на улице…
Глафира провела меня в комнатку за печью. Там стояла просто шикарная кровать. В доме мадам Корнелии она лучше и шире, но для этого деревенского домишки даже эта была слишком велика. Я зябко повела плечами, не желая расставаться с шубой, а служанка сказала негромко, разбирая подушки:
— Ты, барышня, не жмись, постелька чистенькая, сегодня сама перестилала. Мне как батюшка велел приготовить для барышни комнатку, так я и простыней свежих принесла, и рубашечку из сундука достала.
— Полуян добрый, — протянула я, сбросив шубу на одеяло. — Ты, Глафира, не танцуй вокруг меня, только корсет помоги снять, а так я сама.
— Ага, — пробурчала она. — А потом Полуян мне рожу отрихтует под Гжель, только детишек и пугать на базаре.
— Не скажу я ему.
Села на кровать, ощущая огромную давящую усталость во всём теле. Что мне? Пусть делает, что хочет. Лёгкие руки развернули меня, ловкие пальцы расшнуровали корсет. Дышать стало проще. Глафира тихонечко зашептала:
— Ложись, ложись, барышня. Ох и худющая, откормить бы тебя… Ну ничего, ничего, утречком кулебяку поешь, а на вечер настряпаю пирожков разных. Ты с какой начинкой любишь? С капусткой? Или с рыбкой?
Я не ответила. Хотя пыталась. Но рот будто заклеили, и получилось у меня только невнятное мычание. А потом я оказалась головой на подушках, укутанная в мягкое одеяло, и в моём мире наступила темнота…
Городищев смотрел на меня свысока. Потому что сидел верхом на белом-пребелом коне, а одет был почему-то в исподнее. И в сапогах. На голове у него был гусарский кивер с пышным пером.
Я хотела броситься к любимому мужу, прижаться щекой к колену, зарыдать от счастья, но не могла сдвинуться с места. Сон, подумала. Мне снится сон… Жалко, как жалко, что всё не взаправду! И всхлипнула. А Платон качал головой, строго глядя в глаза.
— Платон Андреевич, — попыталась отчего-то оправдаться, — я не нарочно, правда! И Черемсинова не убивала! Вам-то должно быть видно оттуда…
— Проснитесь, Таня, — ласково ответил Городищев, и взгляд его смягчился. — Проснитесь же.
— Я не могу, это же сон, — растерянно сказала. Разве можно управлять сном?
— Вам нужно проснуться.
Я напрягла мозг, посылая ему сигнал к пробуждению, но напрасно. Тогда Платон подъехал ближе, наклонился и очень нежно, невесомо погладил меня по щеке, улыбнулся:
— Сейчас, Танюша, сейчас…
— … Сейчас, моя сладкая девочка…
Голос был знакомый, но не Городищева. И пальцы ласковые, но не его, чужие. Я подхватилась, села, натягивая одеяло на грудь, и