Я мило улыбнулась и ответила:
— Спасибо за доброе намерение, однако подарок принять не могу. Посижу ещё в шубе, погреюсь, а потом верну, если не возражаете.
— Танечка, душа моя, грех моими подарками разбрасываться!
Полуян шагнул ко мне, обдав запахом дешёвого табака и яблочной ватрушки с маком, угрожающе глянул в глаза. Прищурился. Его зрачки затопили радужку, как у злого кота. Настоящий бандит, первостатейный! А только мне бояться нечего. Дважды он мне помог, долг отдам, а большего не надо.
— Я, Дмитрий Полуянович, женщина независимая и свободная. Вы предложили — я отказалась. Именно так это и работает. Если для вас всё работает по-другому — не быть нам друзьями, к сожалению.
Он раздул ноздри в гневе, стукнул кулаком по столу. Думал, наверное, что это произведёт на меня впечатление.
Ошибся.
«Разве это сад? Видала я такие сады…»
Вспомнился Гешефт, тоже первостатейный бандит. Была у него отвратительная привычка — чуть что орать и кидаться в девушек бокалами и пепельницами. Очень уж ему нравилось, когда девчонки пугаются и ломятся на выход. В меня он швырнул тамблером ровно один раз, потому что я увернулась, подобрала тяжёлый бокал и вернула Гешефту комплимент. Прямо в его чугунную бошку, даже бровь рассекла. Бандит тогда опешил, взоржал и велел тащить аптечку, лечить его…
Уступать Полуяну я тоже не собиралась, поэтому сказала устало:
— Вы, Дмитрий Полуянович, на меня не гневайтесь, гневаться я и сама умею. И фыркать, и ножкой топать… Должной быть не желаю, а отдариться мне нечем. Уж поймите и не сердитесь.
Он ещё немного посверкал очами, а потом расслабился и улыбнулся, снова показав гусиные лапки:
— Ладно, забудь. Садись-ка, Татьяна, за стол, отужинай со мной, коли голодна.
— Голодна, — призналась я, вздохнув с облегчением. За спиной кашлянул отмерший Йосип:
— Так я, это… Полуян, пойду я иль что?
— Побудь тут, — распорядился бандит. — Лошадку распряги да спать заваливайся, Глашка тебе чаю нальёт. А ты, Татьяна Ивановна, вот сюда садись, на красное место. Водки будешь?
Я махнула рукой. Водка так водка. Мне бы сейчас просто поесть чего-нибудь, не важно чего. Желудок уже к позвоночнику прилип, я ведь волновалась, с утра ничего не ела. Как там мои девчонки? Наверное, в панике…
Горница Полуяна была тёплой и маленькой. Печь грела её одним боком — дебелая, дородная, выпирающая, как русская баба, а в красном углу, над лавкой, покрытой какими-то мохнатыми тулупами, чадила лампадка. Вместо лика Иисуса на иконе был строгий лик женщины в чёрном. Она смотрела в душу своими тёмными большими глазами, поджав узкие губы, словно была недовольна мною.
— Так вот ты какая, Богиня, — пробормотала я, садясь. — Уж не сердись хоть ты…
— Это Чёрная Богиня, — сказал, услышав, Полуян. — Покровительница воров и проституток.
Он сел напротив меня, навалился грудью на стол и спросил серьёзно:
— Ты мне скажи, Татьяна, за что тебя в арестантскую запрятали?
— За убийство, — я мотнула головой. Снова объясняй, снова клянись…
— И кого ж ты чикнула, красавица? — несказанно удивился Полуян. В его глазах даже искры любопытства зажглись. Но я отказалась горячо и быстро:
— Никого!
— Правильно. Так всем и говори, стой на своём. Но мне можешь правду сказать, я могила.
Ну вот, что и требовалось доказать. Никто мне не верит. Городищев поверил бы…
— Я правда никого не убивала, меня подставили, — со вздохом ответила и подумала: а ведь точно подставили. Платье золотое, серьга моя… Минут пятнадцать меня не было в зале — надо было привести лицо в порядок, не выходить же заплаканной к гостям! И как раз в этот промежуток времени Черемсинова убили недалеко от салона.
Значит, кто-то был там и воспользовался моментом.
Но кто?
— А кого, кого убили-то?
— Графа Черемсинова.
— Ого! — поднял бровь Полуян, но ничего сказать больше не успел, потому что появилась женщина, которая открывала мне дверь. В руках она несла большой пузатый самовар, дымящийся сверху. Невысокая, худенькая, вся какая-то остренькая, она была одета в деревенский сарафан и коротенькую расстегаечку на меху. Платок, завязанный по шее, плотно обнимал её лицо, скрывая волосы. Серые глаза сердито зыркнули на меня, а потом женщина велела Полуяну:
— Посторонись-ко, Мить.
Он убрал локти со стола, откинулся на спинку стула, а она водрузила между нами самовар, развернулась, взметнув юбкой:
— Щей подавать?
— Давай щи, давай мясо, всё давай, — нетерпеливо откликнулся Полуян. — Татьяна, чем же тебе граф не угодил?
— Та дерьмо он собачье, — в сердцах бросила женщина. — Сам знаешь ведь.
Он фыркнул в её сторону:
— Глашка, молчи, дура!
Она покачала головой, но ничего не ответила, отошла за печь, загремела чугунками. Я выпрямилась, поправила сползающую с плеч шубу и сказала твёрдо:
— Я не убивала, запомните это, Дмитрий Полуянович. Кто убил — не знаю. Но его надо найти, пока меня на каторгу не отправили.
— Ну, на каторгу — это мы ещё посмотрим, — он прищурился. — Невиновная, значится… Что ж, Танечка, тут тебя никто не найдёт, а убийцу мы отыщем.
— Своих спросите, может, кто-то из них графа убил.
— Не беспокойся об этом, первым делом и спрошу. А ты пока ешь, отдыхай, делай, что хочешь, — он протянул руку и взял мою кисть в свои пальцы. Тёплые… Кожа хоть и грубая, но приятная на ощупь. Большой палец ласково погладил мою ладонь, и Полуян добавил тихо: — Ты гостья моя, Таня. Я для тебя что хочешь сделаю, и даже больше!
— Сделай, — согласилась я. — Помоги мне найти убийцу Черемсинова. Больше я у тебя ничего не попрошу.
— Помогу, как не помочь! А пока ешь. Глашка! Где там твои щи⁈
— Да несу я, несу, — сварливо отозвалась женщина, протискиваясь в комнату. В руках её был чугунок, укутанный в какие-то тряпки. Полуян снова стукнул по столу:
— Глафира! Где сервиз⁈ Как подаёшь, дура?
Мне стало смешно и немного обидно, я фыркнула, откидываясь к стене:
— Дмитрий Полуянович, мы же не в ресторане.
Он зыркнул на меня, потом снова на испуганную Глашу, скривился:
— В моём доме всё должно быть так, как я хочу! Дорогая гостья подумает, что мы лапотные!
— Батюшка, так ить не сказал же, — пролепетала женщина, застыв в полупоклоне с чугунком. — Так чё, подавать аль сервиз искать?
Полуян раздул побелевшие от гнева крылья носа и уже готов был запустить в бедную Глафиру самоваром, и пришлось вмешаться. Я