Схватка, и правда, оказалась короткой. Последний вопль, полный боли, а за ним победный вой взлетел над лесом, пугая спавших птиц. Они захлопали крыльями, возмущённо стрекоча, а потом всё стихло. Я сидела молча, не в силах открыть глаза. Всё тело бил озноб, как будто резко похолодало. Надо посмотреть. Надо отнять руки от лица. Надо что-то сделать.
Но я не могла.
Что-то мокрое коснулось тыльной стороны кисти. Я непроизвольно взвизгнула, дёрнулась в сторону и увидела прямо перед собой волчью морду. Светло-рыжие глаза светились в темноте. Влажный нос подрагивал. Волк стоял неподвижно, глядя мне в зрачки. Стало не по себе, но почему? Ведь это же Захар, он спас меня…
Я чуть отодвинулась, скосила взгляд на тёмное мешковатое нечто, кучей валявшееся неподалёку. Полуян. Волк убил его?
Озноб сменился колотуном. Меня уже не знобило, а трясло, как осиновый лист на ветру. Волк исчез куда-то, стало вдруг совсем страшно. Я одна рядом с трупом? А что мне делать? Как я оправдаюсь? Как скажу, кто убил Полуяна? Оборотень, ага. Меня на смех поднимут! Хотя… Модисток вон тоже… Но я доказала Платону, что модисток не оборотень… А он успел сказать об этом в полицейском управлении? Я не знаю. И уже не узнаю.
Потому что Платона нет.
И Полуяна больше нет, каким бы говнюком он ни был.
Никто меня больше не защитит. Блин, зачем я ломалась? Надо было бежать с Полуяном, тогда бы он не накинулся на меня… Мы бы дёрнули из Михайловска куда подальше, а там разобралась бы со всем…
Мысли совсем запутались, я съёжилась, обняв плечи руками, пытаясь согреться в своих тонких шифоновых тряпках. Надо что-то делать, куда-то бежать… Может, вернуться к Лизе? Нет, я не имею права впутывать княжну ещё больше. Сама, всё сама… И такая тоска вдруг охватила меня, что захотелось заплакать, попроситься на ручки — всё равно к кому, просто чтобы кто-нибудь обнял, утешил, сказал, что дальше хуже быть уже не может, а будет только лучше…
Но рядом никого.
Я одна, совсем одна.
Впрочем, когда было по-другому то?
— А-а-а!
Волк возник рядом, ткнул мокрым носом так настойчиво и даже грубо, что я заорала от неожиданности. Он мотнул башкой, словно хотел выругаться с досады, а потом пихнул меня под локоть, мол, вставай, пошли.
Идея на миллион. Но идти — это лучше, чем сидеть на месте, особенно если место холодное и сырое. Простужусь, заработаю воспаление лёгких, умру ещё, чего доброго…
Я поднялась, стараясь не смотреть на труп Полуяна. Волк ухватил зубами одну из моих тряпок, которая служила вуалью и прикрывала лицо, потянул.
— Зачем? — удивилась я. Он вздохнул, совсем по-человечески, будто я тупая, и потянул сильнее. — Да подожди, порвёшь же!
Отцепив две булавки от тюрбана, я пожертвовала волку вуаль. Он помотал головой, бросил тряпку под деревом и, не миндальничая, подтолкнул меня лбом в заднюю точку. Типа — смываемся уже побыстрее. По инерции я прошла несколько шагов, потом спохватилась:
— Ожерелье!
Волк уставился мне в глаза, щурясь. Как будто прикидывал, стоит ли меня слушать. Оглянулся на торчавшую посреди дороги карету. Снова взглянул на меня.
— Это ожерелье Потоцких, я должна отдать его Раковскому, — твёрдо сказала я. В ответ услышала фырканье, но волк всё же потрусил к карете, а спустя пару секунд вернулся с корзинкой в зубах. Вид у него был при этом весьма потешный — какая-то новая, неизвестная фольклору версия сказки «Красная Шапочка», где волк несёт бабушке пирожки!
Меня пробрал смех, но не нормальный явно. Пытаясь сдержать истерику, я отобрала у него корзинку и потопала в лес, давясь от неудержимого приступа веселья. Волк потрусил рядом, прижимаясь жарким лохматым телом к моим ногам. Вскоре я поняла, что он пытается ненавязчиво направить меня в нужную сторону, и доверилась оборотню. Захар спас меня, теперь выведет из леса туда, куда нужно.
А куда нужно?
Так, Татьяна, спокойно. Решать проблемы мы будем по мере их возникновения. А пока топай, чтобы не замёрзнуть.
Мы топали долго. Я успела устать, задохнуться, обрести второе дыхание и снова устать. Ноги гудели, сердце колотилось, лёгкие качали воздух — свежий, сладкий, полный травяных ароматов — на последнем издыхании. Ещё немного, и я упаду ничком в прелую прошлогоднюю листву, помру бесславно в чужом мире, как, в принципе, наверное, и было задумано мадам Корнелией…
Но совершенно неожиданно тропинка упёрлась в редкий, кое-где щербатый от выломанных штакетин забор. Я чуть не споткнулась, но удержалась на ногах, схватившись за деревяшку, и посмотрела на волка. Он снова подтолкнул меня головой к дыре в заборе, я пролезла во двор, оставив клок шаровар на гвозде.
— И где мы? — шёпотом спросила, но волка уже не было рядом. Оглянулась — он исчез, оставив меня одну. Сглотнула. Это мне что — в дом идти? Нет, ну вряд ли, конечно, волк привёл меня сюда к моим врагам… Однако боязно. Чей это дом? Небольшой, приземистый, старый — не дом, а изба деревенская. Кто тут может жить? Баба какая-нибудь неграмотная, крестьянин в лаптях, что мне с ними тут — лясы точить? Мне к Раковскому надо…
Но делать пока этой ночью больше нечего. И я, перекрестившись на всякий случай, пошла искать вход.
Когда-то давно здесь был ухоженный сад и, наверное, даже огород. Грядки, выступающие из земли, я посчитала ногами, споткнувшись на каждой. Заметить их было трудно не столько из-за темноты, сколько из-за травы, которой они густо заросли. С деревьями оказалось проще — достаточно вытянуть руки вперёд, чтобы наткнуться на ствол не лбом, а пальцами. Дверь в дом нашлась за ближайшим углом. Я нащупала деревянную, разбухшую от сырости ручку, толкнула, опасаясь скрипа. Но дверь не издала ни звука. Вошла я почти бесшумно, попала, по всей вероятности, в сени, где нашла вторую дверь — пониже и пожиже. Вот она и стала входом в настоящую Нарнию.
В Нарнии было тепло, светло, пахло дрожжевым тестом и неожиданно спиртом. Ещё чем-то острым, резким, больничным, но я не знала названия. Вяло удивившись, сделала два шага и остановилась. У печки — большой, недавно беленой и жарко натопленной — появился человек. Высокий, до болезненного худой, темноволосый, с порыжевшими от табака кончиками усов.