— И где она теперь?
— Осталась в прошлом.
Он сказал это так глухо и закрыто, как мог бы сказать Платон о своей умершей жене. И даже руки на груди скрестил, положил ногу на ногу. Не хочет разговаривать о ней. А зря. Мне очень хочется узнать, как и когда он встретил мою мать.
Да, она была нарисована в платье этого мира, этой эпохи. Но это была она. Родинка над губой, форма носа, глаза — внешние уголки чуть ниже внутренних, овал лица, который я знала с фотографий дома. Сомнения ушли, когда я узнала имя женщины с портрета. Не бывает таких совпадений…
Раковский был в моём мире.
Да мало ли кто ещё был в моём мире! Вот Аглая песню про коня знает, значит, кто-то пел её… Возможно, даже сам Раковский! Или… Или он родился, как и я, в том мире, откуда я пришла, и как-то попал сюда. Конечно, он никак этого не выдал, но стоит присмотреться и прислушаться, вдруг вылетит какая-нибудь фразочка.
И фразочка вылетела — как нарочно, чтобы подтвердить мои подозрения. Когда мы остановились неподалёку от салона и я удивилась количеству самых разнообразных экипажей, сгрудившихся в беспорядке по обе стороны улицы, мой спутник недовольно поморщился и пробормотал себе под нос:
— Паркуются, как олени, чес-слово…
Думал, что я не слышу, ага! А я всё сразу поняла. Да, наш. Из девяностых или нулевых. Не знаю ещё, как мне это пригодится, но обязательно пригодится. Профессию он явно не тут освоил, оттуда принёс…
— Включайтесь в роль, Татьяна Ивановна, — буркнул мне Раковский и выскочил в распахнутую кучером дверь. Я тихонько вздохнула, хотела было опереться на протянутую слугой руку, но вовремя спохватилась. Ни один мужчина не должен коснуться принцессы Фирузе, даже чтобы помочь ей выйти из кареты!
Выскользнув мимо удивившегося кучера, я больно ударилась локтем о дверцу и зашипела из-под вуали так, что Раковский обернулся и смерил меня непонимающим взглядом. У меня не было никаких других способов выразить ему своё презрение, кроме глаз. Сощурилась и очень сильно постаралась обдать его ледяным душем — фигурально выражаясь. Уж не знаю, получилось или нет…
Я сама поднялась по ступенькам крыльца, следуя чуть позади Раковского. Вошла в предусмотрительно открытую дверь, и меня окатило душем из запахов, звуков, красок. Да, можно гордиться девчонками! Они продолжали держать марку нового салона и без моего участия. Пахло сиренью, белые и фиолетовые букеты которой украшали зал. Вдоль стен лилась волнами лёгкая музыка — это Аннушка, уже переодетая в платье крестьянки, играла какой-то романс в вольной аранжировке. Данилка, который работал швейцаром, был наряжен в настоящую ливрею — красную с золотыми кантами, только без кепи, но волосы его тщательно причесали на косой пробор и до блеска смазали брильянтином. Я умилилась при виде серьёзного и ответственного мальчишки, но сразу испугалась, что могу выдать себя, отвела взгляд.
Высокопоставленные гости сидели в креслах и стояли возле них. Шампанское вино господина Сыромятникова шло на ура. Заказала ли Аглая ещё? Как бы не закончилось в середине вечера… Нам тоже предложили бокалы, и Раковский взял, а я, памятуя о своей роли, качнула тюрбаном. Подвески звякнули, на меня глянули любопытные глаза Настасьи, которая разносила напитки на подносе. Секунды две я смотрела на неё почти умоляюще. Чёрт его знает, чего хотела, может быть, чтобы она меня узнала… Но пришлось отвести взгляд. Не стоит пока выдавать себя.
— Принцесса, — тихий голос Раковского тронул мой слух. — Прошу, садитесь.
Он указывал на свободный диванчик, и я опустилась, грациозно расправив складки дорогих тряпок. Спинку держать прямо, ни на кого не смотреть, проявлять умеренное любопытство. В горле пересохло, голова кружилась. А ведь неделю назад я была здесь хозяйкой, в самой гуще праздника, принимала гостей, смеялась, шутила… Сейчас же скрываюсь ото всех: от полиции, от друзей и знакомых, от бандитов! Даже неуютно стало в собственном заведении, на которое потратила столько времени и сил.
По спине пробежала дрожь. К нам подошла, шурша юбками платья, княжна. Лиза, подруга моя ненаглядная! Как бы чего ни ляпнула! Я сжалась внутренне, молясь про себя, а сама вскинула на неё густо подведённые глаза. Елизавета Кирилловна посмотрела удивлённо, но тут же взяла себя в руки, улыбнулась и своим звонким высоким голоском сказала мягко:
— Ваше высочество, принцесса, рада видеть вас здесь, среди нас.
За меня ответил Раковский:
— Благодарю вас, госпожа Потоцкая, принцесса счастлива, хотя и не может выразить это словами.
— Господин Раковский, если не ошибаюсь? — осведомилась Лиза светским тоном. — Не думала, что вы знакомы с принцессой.
— Я был представлен ей несколько лет назад при дворе её батюшки, — не моргнув глазом соврал мой спутник.
Лизонька, дорогая моя, пойми и заподозри! Умоляю!
Она улыбалась, говорила что-то несущественное, но взгляд стал настороженным. Конечно, она всё поймёт, она же умница, она в курсе, что Шахердистана не существует, равно как и моего батюшки, и его двора. Но промолчит, разумеется, встревожится, возможно даже побежит в гостиницу после этого вечера…
Ох, господи, ведь я должна уговорить её отдать мне бриллиантовое колье! То самое, которое когда-то отобрала у Данилки и вернула ей в день нашего знакомства. То самое, которое княжна решила заложить в ломбарде, чтобы ссудить денег графу Черемсинову.
Чёрт…
Здесь есть какая-то связь.
Но обдумать её я не успела, поскольку в середину зала вышел Захар, одетый в слегка потёртый фрак, и объявил густым баритоном:
— Дамы и господа, убедительно прошу вас занять свои места, ибо мы начинаем наше представление. «Крепостная барышня», пьеса по сочинению Антона Парфёновича Лябинского, серия вторая.
Он помолчал секунду, ожидая внимания всего зала, и провозгласил:
— Горькая судьба!
Вероятно, это Лябинский сам придумал называть каждую серию отдельно, потому что мы с ним забыли обговорить этот момент. Неглуп он, литератор. Вот и теперь зал разразился аплодисментами, а на сцену вышла Аннушка. Без пафоса, почти даже натуральным, обыденным голосом она завела шарманку, которая должна была разжалобить даже самое чёрствое сердце:
— Ах, зачем⁈ Зачем так случилось? Если я родилась в крепости, зачем мой господин вырастил меня, как собственную племянницу⁈ Зачем возвысил над остальными, над ровней мне, дал надежду на иное будущее, которого у меня быть не может, никак не может⁈ Теперь, когда он умер и лежит в сырой земле, я страдаю, прислуживая новому хозяину. А ведь могла бы жить спокойно, ежели бы с детства знала своё положение, своё место!
Она вскинула руку и точно выверенным жестом