Он произнёс это с той бесстрастностью, с какой называл бы цену фунта свечей, но я заметила, как едва заметно, всего на долю секунды, дрогнул уголок его рта.
— Согласно нашему соглашению, я перевёл десять процентов на счёт мисс Браун в «Куттс и Ко». Двадцать пять фунтов и четырнадцать шиллингов. Мои пять процентов — двенадцать фунтов и шестнадцать шиллингов — я, с вашего позволения, оставил себе.
— Через три месяца, когда поставки выйдут на полную мощность, — произнесла я, обращаясь скорее к себе, чем к Финчу, — будет впятеро больше.
— Полагаю, — осторожно согласился он. — Интендантство довольно качеством. Мистер Бейтс, при всей его, — пауза, во время которой Финч, по всей видимости, перебрал и отверг слова «грубости» и «невоспитанности», — своеобразности, признал, что продукт превосходит ожидания.
— Я в качестве продукта и не сомневалась, — усмехнулась, живо представив себе Бейтса рядом с кастрюлей.
Мы обсудили ещё несколько вопросов: закупку дров для печей, которых при непрерывной сушке требовалось втрое больше прежнего, оформление соглашения с плотником на Бермондси-стрит о поставке деревянных ящиков в промышленных количествах и заказ соли и специй у оптового торговца, чьи цены Финч обещал сбить ещё на полпенни за фунт. Финч записал всё в свою книжечку, застегнул портфель, поднялся и откланялся, пообещав прислать копию расчёта с нарочным.
Когда дверь за ним закрылась, я ещё некоторое время сидела неподвижно, глядя на бумаги, оставленные на секретере, потом позвала Мэри.
— Одевайся. Едем в банк, а затем в парк.
Через полчаса мы уже тряслись в наёмном экипаже по Стрэнду. В банке «Куттс и Ко» нас проводили в кабинет младшего партнёра — того же пожилого джентльмена с кустистыми бровями и цепким, внимательным взглядом. Мэри предъявила банковскую книжку, и партнёр, сверившись с гроссбухом, подтвердил: двадцать пять фунтов четырнадцать шиллингов, поступление от Интендантства Его Величества, зачислено вчера.
— Желаете произвести снятие, мисс Браун?
— Пятьдесят фунтов, — ответила Мэри, и я с удовольствием отметила, как она это произнесла: спокойно, без суетливой робости, с какой ещё месяц назад обращалась бы к человеку в мундире, а тем более к человеку за банковской конторкой. Клерк записал операцию, Мэри поставила подпись, и перо её замерло над бумагой лишь на мгновение, возможно от того, что она, кажется, впервые в полной мере осознала, что делает: расписывается в банке, в котором держат счета пэры, и клерк обращается к ней «мисс Браун» с тем же почтением, с каким обратился бы к любому другому клиенту, чей вклад исчисляется десятками фунтов.
На улице, уже у экипажа, Мэри повернулась ко мне и сказала, понизив голос:
— Миледи, двадцать пять фунтов — это ведь больше, чем Джейн получает за целый год?
— За два с половиной, — поправила я.
Мэри ничего не ответила, но по тому, как она выпрямила спину и как решительно, по-хозяйски расправила юбку, усаживаясь в экипаж, я поняла, что цифра произвела на неё впечатление более глубокое, чем любые мои слова.
Из банка мы поехали в Гайд-парк. День к полудню разгулялся, и парк, залитый светом, жужжал и копошился, как растревоженный улей. По Роттен-Роу проезжали верховые; по аллеям фланировали дамы в светлых прогулочных платьях, которые при каждом порыве ветра льнули к телу с откровенностью, от которой старики на скамейках у Серпентайна отводили глаза, а молодые джентльмены, напротив, не отводили; няньки толкали перед собой коляски; а двое мальчишек, ускользнув от гувернёра, гоняли по траве обруч.
Мы с Мэри шли по главной аллее, Дик держался в десяти шагах позади, достаточно близко, чтобы в случае необходимости оказаться рядом за три секунды, и достаточно далеко, чтобы не выглядеть телохранителем, хотя, по сути, именно им и являлся. Я ловила на себе взгляды. Одни любопытные, скользящие, как пальцы по шёлку; другие настороженные, оценивающие, задерживающиеся на моём лице чуть дольше, чем предписывала вежливость. Я шла прямо, не ускоряя шага и не замедляя, с выражением спокойной, немного отрешённой приветливости, которое стоило мне определённого внутреннего усилия, но снаружи, я надеялась, выглядело совершенно естественным.
У поворота аллеи возле раскидистого вяза, чья тень покрывала половину дорожки, нам навстречу вышла невысокая круглолицая дама с живыми карими глазами и добродушным, чуть рассеянным выражением лица, которое легко было принять за простоватость, если не замечать, как цепко и быстро эти карие глаза фиксируют всё вокруг. При ней была пожилая компаньонка, державшаяся на полшага сзади, и крошечная собачонка на длинном поводке, которая при виде нас залилась таким отчаянным, заливистым лаем, будто мы были авангардом наполеоновской армии, переправившимся через Ла-Манш.
Дама остановилась, окинула меня быстрым взглядом и вдруг просияла.
— Вы ведь леди Сандерс? — воскликнула она, придерживая собачонку и слегка запыхавшись. — Я леди Грэнвилл. Какая удача! Я только вчера отправила вам записку.
— Я получила её, леди Грэнвилл, и собиралась ответить сегодня вечером, — я протянула руку, и она пожала её мягко, но неожиданно крепко. — Рада знакомству.
— Графиня Уэстморленд столько о вас рассказывала! — леди Грэнвилл чуть наклонила голову набок, как птица, разглядывающая незнакомый предмет. — Она считает вас совершенно необыкновенной. Я, признаться, не поверила ни единому слову, потому что кузина моя, при всех её бесчисленных достоинствах, обладает склонностью к преувеличению, которая с годами только крепнет, но теперь, увидев вас, начинаю подозревать, что она, пожалуй, была даже сдержанна.
Разведка, подумала я, улыбаясь в ответ. Леди Уилкс оказалась права. Леди Грэнвилл была послана посмотреть на меня собственными глазами и доложить кузине.
Мы пошли по аллее вместе, и леди Грэнвилл оказалась из тех собеседниц, которые умеют расспрашивать, не производя впечатления допроса: она говорила о жизни на Кинг-стрит, о театрах, о погоде, о грядущем приёме у леди Джерси и ни разу, ни единым словом, не коснулась ни Колина, ни развода, ни пивоварни, что свидетельствовало либо о безупречном воспитании, либо о чётких инструкциях графини, либо, что вероятнее всего, об одном и другом разом. Я отвечала охотно, но осторожно, следя за каждым словом, как сапёр следит за каждым шагом, и одновременно наблюдая за леди Грэнвилл с тем же вниманием, с каким она наблюдала за мной: две женщины, каждая из которых прекрасно понимала, что прогулка по аллее — не прогулка, а разведка, и обе, по молчаливому уговору, делали