В какой-то момент разговор зашёл о книгах, и леди Грэнвилл, повернувшись к Мэри с непринуждённой учтивостью, с какой хорошо воспитанная дама обращается к компаньонке, не свысока, но и без фамильярности, осведомилась, что та нынче читает.
— «Удольфские тайны», миледи, — ответила Мэри. — Миссис Радклиф. Я ещё в самом начале, но уже так переживаю за Эмили, что вчера не могла уснуть, пока не дочитала до конца главы.
Леди Грэнвилл просияла.
— Боже, я обожаю миссис Радклиф! Подождите, пока доберётесь до Монтони, вот уж совершеннейшее чудовище, хотя, признаюсь, чудовище обаятельное. А Эмили прелесть, хотя и падает в обморок, на мой вкус, чаще, чем это строго необходимо.
Мэри улыбнулась и призналась, что замок Удольфо представляется ей таким мрачным, что она не решается читать на ночь, и леди Грэнвилл подхватила, и несколько минут они обсуждали злоключения бедной героини с таким жаром, будто обе побывали там лично. Я слушала молча, не вмешиваясь, и отмечала про себя, как Мэри держит спину, как формулирует мысль, как вставляет «мне кажется» и «если позволите», не заискивая, а просто обозначая границы, и как леди Грэнвилл, сама, вероятно, того не осознавая, разговаривает с ней не как с прислугой, а как с ровней.
Мы прогуливались ещё с четверть часа, после чего леди Грэнвилл, сославшись на визит к модистке, простилась, взяв с меня обещание непременно принять её приглашение на воскресенье. Собачонка, огорчённая прекращением прогулки, тявкнула нам вслед, и тявканье это прозвучало укоризненно, как финальное слово в проигранном споре.
По дороге домой, глядя в окно на проплывающие мимо нарядные фасады Пикадилли, я думала о том, что нужно обзавестись собственным экипажем. Наёмные кэбы годились для Саутуорка, там на них никто не обращал внимания, но для Гайд-парка, для визитов, для той жизни, которую мне предстояло вести, требовалось кое-что иное. Лёгкая коляска, пара лошадей, кучер в ливрее. Расходы немалые, но необходимые, ибо в Лондоне экипаж был не средством передвижения, а заявлением о намерениях, и являться к леди Джерси в кэбе с облезлыми дверцами было примерно то же, что явиться на бал в переднике…
Дома я первым делом велела Бетти натаскать воды для ванны. Сегодня вечером приём, и я собиралась предстать перед леди Джерси, леди Мельбурн, леди Олдридж с её перьями и всем остальным Лондоном в таком виде, чтобы ни одна из них не нашла к чему придраться, а это, после ежедневных поездок в Саутуорк, где я пропитывалась угольной копотью и пивным духом до самых корней волос, требовало усилий.
Бетти и Джейн, обливаясь потом и тихо чертыхаясь, перетаскали наверх десять вёдер, и медная ванна, стоявшая у задней стены спальни за ширмой, наполнилась до половины. Я добавила лавандового масла, шиллинг за пузырёк у аптекаря на Бонд-стрит, и погрузилась в воду.
Господи, как же было хорошо. Тепло обхватило тело, просочилось в мышцы, добралось до костей, и я лежала долго, закрыв глаза, чувствуя, как горячая вода вытягивает из меня усталость последних дней. Потом вымыла волосы розовой водой, разбавленной яблочным уксусом, старый, ещё бабушкин рецепт, от которого волосы блестели, как шёлк, и, поднявшись, нанесла на лицо маску из овсяной муки, растёртой со свежими сливками. Всё это я пару дней назад велела миссис Грант закупить у аптекаря на Бонд-стрит, и экономка, ни словом не выдав своего отношения к причудам хозяйки, исполнила заказ в точности. Пока маска подсыхала, стягивая кожу и заставляя казаться, будто лицо обтянули пергаментом, я обработала руки: сахар, перетёртый с миндальным маслом, грубовато, но действенно. А потом, смыв всё и вытершись насухо, нанесла холодный крем от того же аптекаря: пчелиный воск, миндальное масло, розовая вода, простейший состав, которому была уже не одна сотня лет.
К пяти часам, наконец выбравшись из ванны, высушив волосы и завернувшись в халат, я села перед зеркалом. Мэри, уже переодевшаяся в домашнее платье, явилась помочь с причёской. Пальцы у неё были ловкие, уверенные, и через полчаса мои волосы были уложены в высокую причёску по нынешней моде: мягкие локоны, выпущенные у висков, остальное подобрано и заколото черепаховым гребнем.
Потом платье. Мэри извлекла его из шкафа, сняла чехол, и мы обе на секунду застыли. Дымчато-серый шёлк с серебряным шитьём по лифу и подолу, которое при свете свечей вспыхивало тусклым, благородным блеском, как старое фамильное серебро. Высокая талия, прямой струящийся силуэт, короткие рукава с деликатной вышивкой по краю. Мадам Лефевр, надо отдать ей должное, уловила то, чего я не сумела бы объяснить словами, а лишь показала жестами и междометиями: платье было сдержанным, но не скромным, изысканным, но не кричащим, и говорило ровно то, что я хотела сказать, не произнося ни слова.
Мэри помогла мне одеться, расправила складки на спине, отступила на шаг и посмотрела с тем выражением, которое я замечала у неё всё чаще: смесь гордости, удивления и чего-то третьего, чему я не находила названия, но что было похоже на благодарность человека, вдруг обнаружившего, что мир устроен щедрее, чем он предполагал.
Украшения я доставала из шкатулки сама, по одному, не торопясь. Жемчужные серьги, подарок матери на свадьбу; я вдела их в уши, и на мгновение задержала пальцы на мочке, вспомнив, как маменька застёгивала мне их в то утро, и как руки у неё дрожали, и как она улыбалась сквозь слёзы, счастливая тем, что её дочь породнилась с виконтом, счастливая настолько, что не захотела замечать того, что, быть может, уже тогда стоило заметить. Кольцо с сапфиром на правую руку от Эдварда, на совершеннолетие; камень был небольшой, тёмный, но при повороте руки вспыхивал в глубине неожиданным синим огнём.
Я подошла к зеркалу. Из потемневшего от времени стекла на меня глядела женщина, которую я не сразу узнала. Не та затравленная тень, что жила в поместье мужа. И не та фарфоровая, кукольная красота, которой славилась Лидия и которой я никогда не обладала. Из зеркала смотрело другое: тонкие, чуть резковатые черты, высокие скулы, тёмные глаза, в которых усталость, настороженность и упрямство смешались в пропорции, которую я затруднилась бы определить, но которая, на мой взгляд, была не лишена своеобразного обаяния.
— Вы красивая, миледи, — тихо произнесла Мэри.
— Я выгляжу как человек, с которым лучше не ссориться, — ответила я, отворачиваясь от зеркала. — Это больше, чем красота.
Мэри улыбнулась и принялась убирать шкатулку, щётки и разбросанные по туалетному столику шпильки. Минут через десять мы, наконец, спустились в холл.