Выпрямился.
Варган смотрел на меня снизу вверх. Глаза мутные от боли, но сознание ясное. На лбу пот крупными каплями, несмотря на холод.
— Жить буду?
— Если лежать будешь и не дёргаться три недели минимум.
— Три… — он прикрыл глаза. — Тебе легко говорить.
— Мне нелегко. Но нога останется при тебе, если послушаешь. Если встанешь раньше, то швы разойдутся, мышца не срастётся, будешь хромать до конца жизни.
Варган открыл глаза и посмотрел на свою ногу, замотанную тряпкой, из-под которой проступала чёрная полоса мази. Посмотрел на меня.
— Мазь новая? Та, что ты варил вчера?
— Та самая. Первое полевое испытание.
— Ну, — он откинул голову на землю, — хотя бы кто-то проверит, а не оленья нога.
За моей спиной тварь всхрипнула — долгий, мокрый звук, как вода, выходящая из переполненной бочки. Я обернулся.
Трёхпалая лежала на боку, бок вздымался всё реже. Лужа крови расползлась на два шага вокруг неё. Лапа, что побывала на кольях, вывернута под неестественным углом, мышцы свисали лоскутами. Болты торчали из рёбер, и при каждом выдохе из-под одного из них выталкивалась розовая пена.
Пневмоторакс. Болт пробил межрёберное пространство и вошёл в плевральную полость. Лёгкое спалось. Тварь задыхалась.
Тарек стоял над ней с копьём. Мальчишка больше не трясся — лицо застывшее, серое, но руки держали древко ровно, и остриё смотрело точно в голову зверя.
— Тарек, — сказал Варган с земли тихо, но мальчишка услышал. — В глаз. Один удар.
Тарек посмотрел на отца, потом на тварь. Костяные чешуйки на загривке зверя ещё шевелились, приподнимаясь и опадая в ритме угасающего дыхания. Алые глаза открыты, но мутные, подёрнутые плёнкой. Они смотрели в никуда.
Мальчишка сделал шаг вперёд, перехватил копьё двумя руками и примерился.
Удар.
Короткий, точный, без замаха. Остриё вошло в глазницу, и тварь дёрнулась одним длинным судорожным движением, от морды до хвоста. Лапы скребнули по земле, когти прочертили борозды в грунте, потом всё замерло.
Тарек выдернул копьё и посмотрел на наконечник — тёмный, в густой крови. Потом воткнул копьё в землю и сел рядом с ним, обхватив колени. Не кричал, не плакал — просто сидел и дышал глубоко и ровно, как будто вспоминал, как это делается.
— Молодец, — сказал Варган.
Тарек не ответил.
Я поднялся, отошёл на два шага и оперся рукой о ствол. Тяжёлая фракция ещё работала, ритм держался, но время уходило. Пятнадцать минут, может, десять. Потом сердце снова останется без подпорки, и мне нужно быть в доме — лежать, не двигаться.
— Варгана нужно перенести, — сказал я. — Тарек, ноги возьмёшь. Я — под плечи.
— Один снесу, — Тарек поднялся. — Ты ж сам едва стоишь, Лекарь. Глаза вон серые.
Мальчишка прав. Я ощущал, как фракция уходит — тепло в груди истончалось, как ткань, которую тянут за край. Ещё десять минут, и ткань порвётся.
— Горт! — крикнул Тарек в сторону частокола. — Открывай! Помоги тащить!
Засов лязгнул. Горт выскочил за ворота, увидел тварь и замер. Рот раскрыт, глаза бегают от туши к Варгану и обратно.
— Не стой, — Тарек подхватил Варгана под мышки. — За ноги бери. Только не дёргай, там перевязано.
Горт перехватил Варгана за лодыжки осторожно, чуть выше повязки на раненом бедре. Вдвоём понесли через ворота. Варган стиснул зубы и молчал, только побелевшие пальцы вцепились в рубаху Тарека.
Я шёл следом. Каждый шаг давался тяжелее предыдущего. Фракция догорала, и сердце начинало терять ритм не рывками, а мягко, как мелодия, в которой музыкант пропускает ноты. Экстрасистола на каждый восьмой удар, потом на каждый шестой.
У крыльца дома Варгана я остановился. Мальчишки занесли охотника внутрь, из двери донёсся скрип кровати.
Я стоял и держался за столб крыльца. Воздух входил в лёгкие с присвистом, и под рёбрами снова ворочалась тупая, давящая тяжесть.
Над кронами медленно светлело. Кристаллы набирали яркость — голубоватые, холодные. Первые лучи упали на тушу Трёхпалой, которая лежала за частоколом в луже собственной крови, с копьём Тарека рядом, воткнутым в землю.
Одна тварь мертва. Вторая где-то в лесу, без матери.
Я отпустил столб и пошёл к своему дому. У грядки остановился, посмотрел на горшок в окне. Кристалл светил ровным голубым, и в его свете два побега Тысячелистника стояли прямо. Зачаток листа на правом побеге раскрылся ещё, прожилки уже отчётливые, края пластинки расправлялись.
Два дня.
Зашёл в дом, задвинул засов и лёг на кровать, не снимая сапог. Закрыл глаза.
Сердце стучало неровно, с провалами. Я положил ладонь на грудь и попробовал вызвать петлю без земли, без контакта, просто из памяти тела. Тепло мелькнуло в солнечном сплетении и тут же ушло — слишком устал. Каналы гудели после пятнадцатиминутной сессии и адреналиновой операции, как обожжённые нервы.
Ничего. Утром попробую снова.
На полке стояли три черепка: рецепт угольного фильтра, раневая мазь, записка про контур.
Я потянулся, взял третий и перевернул. На обороте, в темноте, на ощупь, обмакнул палочку в чашку с сажей и дописал одно число:
«55»
Положил обратно и стал ждать рассвета, отсчитывая удары сердца, которые то приходили, то опаздывали, как шаги человека, бредущего по тонкому льду.
Глава 19
Тряпка присохла.
Я полил из фляги тонкой струйкой, по краю повязки. Кипячёная вода просочилась под ткань, и Варган дёрнул бедром.
— Лежи.
— Лежу, — процедил он. — Как бревно, правда то б уже сгнило.
Вода делала своё. Волокна ткани набухали, отпускали присохшую корку. Я выждал минуту и потянул медленно, от нижнего края вверх. Тряпка отошла с влажным шорохом, обнажив шов.
Чёрная плёнка мази блестела в утреннем свете. Под ней открылись плотные, ровные края раны, стянутые жилкой. Ни красноты, ни припухлости. Кожа вокруг швов бледная, чуть желтоватая от старого синяка, но живая, тёплая. Я наклонился ближе, втянул воздух — кислого запаха нет, сладковатого, гнилостного тоже. Пахнет мазью, угольной горечью, чистым потом.
Мышца срасталась. Под мазью, за плёнкой из жира и угля, волокна ткани делали то, что должны.
Я опустил ладонь на пол.
Привычный жест, но сейчас делал его осознанно — не рефлекс, а намерение. Дерево пола прохладное, между досками — щель, через которую пальцы касались утрамбованной земли. Этого хватило.
Покалывание поднялось по запястью.
Я выдохнул. Вдох. Выдох. Вдох.
На четвёртом выдохе мир мигнул.
Нога Варгана вспыхнула изнутри. Красноватое свечение, пульсирующее в ритме его сердца, побежало по бедренной артерии — ровное, яркое, как нить, натянутая от паха к колену. Мелкие сосуды ветвились от неё, тонкие, подрагивающие. В области раны тёмные провалы, тусклые участки, куда кровь пробиралась с