Я кивнул про себя, не отрывая взгляда от светящейся призрачным огнем сабли и от фигуры в маске, которая уже заняла устойчивую боевую стойку, и устремился в новую, более осмысленную и смертоносную атаку.
Мой стиль был рваным, непредсказуемым. Я держал колун в правой руке, нанося тяжелые, редкие удары с полного замаха — то снизу, пытаясь зацепить ноги, то сбоку, целясь в ребра, то коротким, резким движением от бедра в живот.
Каждый раз я менял траекторию, старался, чтобы следующий удар был неожиданным. Левую руку держал свободной, готовой схватить, толкнуть, вцепиться. Я постоянно пытался сократить дистанцию, прорваться внутрь — в зону, где его сабля и дистанционные атаки Духом стали бы бесполезны, где можно было бы давить весом и грубой силой.
Но он не поддавался на провокации. Его движения были выверенными до миллиметра, экономичными. Он не отступал панически, а делал шаг назад: ровно настолько, чтобы лезвие моего колуна проходило в сантиметре от его груди.
Его сабля встречала мой удар не лоб в лоб, а под острым углом, отводя силу в сторону с легким звенящим скрежетом. И сразу же, без паузы, следовала контратака — либо обратный ход того же клинка, либо толчок левой ладонью.
Из раскрытой ладони вырывалась невидимая, но ощутимая волна сжатого воздуха и Духа. Она не резала, но давила, как кузнечный молот. Тот первый удар, показавшийся мне сравнительно легким, оказался пристрелочным. Как выяснилось, он мог бить и вдвое, и даже втрое сильнее.
К тому же он использовал их куда изобретательнее Фаи. Я уворачивался, отскакивал, но его ударные волны вздымали под ногами мерзлую землю, выбивали дыхание, сбивали ритм. Он не просто оборонялся — он диктовал танец, и я был в нем неуклюжим партнером.
Подставлять древко колуна под его саблю я не решался. Даже в свете костров и слабом лунном сиянии было видно, как от изогнутого лезвия исходит синеватое мерцание.
Иней не просто покрывал металл — он стелился по воздуху вокруг клинка морозной дымкой. От лезвия веяло леденящим холодом, который пробивал даже тепло моего разгоряченного тела.
Одно прямое попадание — и дерево рукояти могло стать хрупким, как стекло, треснуть от внутреннего напряжения. Поэтому я блокировал либо железной частью, закрывающей часть рукояти, либо отбивал удары ладонью, плечом или согнутом предплечьем. Удар принимался с глухим стуком, отдача болезненно отдавалась в кости, и я отскакивал, гася импульс.
Я проигрывал. Это становилось все очевиднее с каждой секундой. Его опыт, отточенная техника, тонкий контроль над Духом превосходили мою грубую силу и животную выносливость. Я напирал, как бык, но он был водой — утекал, обтекал, и тут же наказывал за каждую потерю равновесия, за каждый слишком долгий замах.
В какой-то момент я, пытаясь рвануться после неудачного удара, не успел до конца отдернуть правое плечо. Искривленное лезвие, холодное, как взгляд мертвеца, чиркнуло по внешней стороне плеча. Неглубоко — просто рассекло кожу и верхний слой мышцы. Но боль была не главным.
Холод. Но не естественный холод металла. Это была волна леденящего, чужеродного Духа, которая ворвалась в разрез и мгновенно разлилась внутри. По мышцам, по связкам, добежала до кости.
Ощущение было такое, будто руку погрузили в прорубь и каким-то образом продержали там час, сократившийся до секунды. Движение сразу стало скованным, замедленным.
Я заставил Кровь Духа циркулировать быстрее, гнать мощные потоки энергии к поврежденному месту. Внутреннее тепло схлестнулось со вторгшимся холодом.
Боль отступила, скованность уменьшилась, но рука все равно двигалась с непривычной тяжестью, будто ее тянул вниз невидимый груз. Мое тело не могло быстро переварить эту враждебную энергию.
После этого все покатилось под откос. Я начал двигаться еще медленнее. Он, чувствуя преимущество, стал агрессивнее. Его атаки участились.
Еще один взмах — и лезвие оставило тонкую, горящую холодом линию на моем бедре. Та же леденящая скованность поползла по ноге. Потом — удар волной прямо в грудь.
Я не успел сгруппироваться. Удар подбросил меня, я отлетел на пару метров, тяжело шлепнулся на спину, едва удерживая колун. Из горла вырвался хриплый выдох.
Попытался вскочить, но тело отзывалось с задержкой. Он уже был рядом. Его тень упала на меня.
Я рванулся вперед в последнем, отчаянном порыве, пытаясь протаранить его, обнять, сломать хребет в медвежьих объятиях. Но он сделал шаг в сторону — легкий и изящный. Его сабля плавно, почти нежно вошла мне в правый бок, чуть ниже ребер.
Острой боли не было. Был всепоглощающий, абсолютный холод, который мгновенно заполнил все внутри. Я посмотрел вниз.
Из раны не хлынула кровь. Края разреза побелели, покрылись кристалликами инея. Кожа вокруг мгновенно онемела, а внутри, в глубине что-то замерзло и перестало работать. Дышать стало тяжело.
Я попятился, спотыкаясь, пытаясь поднять колун для хоть какого-то блока. Но правая рука, уже ослабленная первым порезом, теперь почти не слушалась. Пальцы слабо сжимали рукоять.
Противник видел это прекрасно. В его глазах мелькнуло холодное, профессиональное удовлетворение охотника, добивающего раненого зверя. Он сделал короткий, отточенный шаг вперед, занося саблю для точного, аккуратного удара — в горло или в сердце. Разницы не было.
И в этот миг между нами встала тень.
Сева. В его руках были зажаты его топорики, которые он поднял над головой, собираясь обрушить всю свою немалую силу на врага.
— Отойди от него, тварь! — закричал он, и в его голосе не было ничего, кроме слепой, безумной отваги.
Противник даже не взглянул на него. Он просто одним плавным, почти ленивым движением кисти, развернул запястье.
Светящаяся синевой сабля описала в воздухе короткую, блестящую дугу. Лезвие встретило рукоять топорика и прошло сквозь него, как через дым. Раздался негромкий, сухой щелчок. Дубовая палка раскололась на две аккуратные половинки.
Движение не прекратилось. Продолжая ту же дугу, клинок вошел в грудь Севы. Раздался странный, хрустящий звук — не столько ломающейся кости, сколько замерзающей и раскалывающейся плоти. Разрез прошел от левой ключицы вниз, почти до самого живота.
Сева не вскрикнул. Он замер на месте, его глаза, широко раскрытые, стали круглыми от внезапного непонимания. Он посмотрел на свою грудь, потом на лицо убийцы. Потом его колени подогнулись.
Он рухнул сначала на колени, а затем тяжело, как мешок с песком, навзничь, прямо к моим ногам. Отрубленный топор с глухим стуком упал на мерзлую землю.
Глава 20
Я смотрел на тело Севы. На его широко раскрытые, остекленевшие глаза, в