Края раны были не рваными, а аккуратными, будто работу выполнил хирург, и они уже побелели, покрылись тонкой, хрупкой коркой инея. Изнутри не сочилась кровь — она замерзла, превратилась в темно-багровый лед.
Воздух вырывался из моих легких короткими, прерывистыми рывками, каждый вдох обжигал холодом изнутри.
Я видел мертвых раньше. Убивал сам. Волка. Барсука. Человека убил, задушив собственными руками.
Но это было иное. Это был не враг. Это был парень, который неделю назад с дрожащими руками и широкой, глуповатой улыбкой благодарил меня у восстановленного частокола. Который пару часов назад принес мне вторую миску каши и настоял, чтобы я ее съел, так как мне «нужно лучше питаться». Который только что, прямо сейчас, видя, что я повержен, бросился под лезвие, замахнувшись жалким топориком на бойца Сердца Духа.
Он умер за меня. Из-за меня. Потому что я не справился. Потому что я был недостаточно силен, недостаточно быстр, недостаточно умен.
Это осознание врезалось в мозг, минуя мысли, в самый ствол, где живут инстинкты, как раскаленный докрасна железный прут. Рождая в ответ… Не боль. Не скорбь. Чистую, всесжигающую ярость.
Она поднялась из самого живота, сжала глотку в тисках, вырвалась наружу беззвучным воплем, от которого сжались челюсти и задрожали веки. И в этот миг, на гребне этой абсолютной, белой ярости, внутри что-то щелкнуло.
То, что дремало с той ночи в Берлоге, с того момента, как я принял в себя Эфирную Сферу Михаила Пламенева. Искра.
Маленькая, неуловимая точка в самой глубине моего существа, залегшая на дне, до которой я безуспешно пытался достучаться все эти месяцы через медитации и попытки сосредоточиться.
Она дрогнула. Не по моей воле. От ярости. От отчаяния. От желания уничтожить.
И вспыхнула.
Это не было ощущением жара. Скорее, чувством абсолютной чистоты и абсолютного уничтожения, слитых воедино. Белое пламя.
Оно не обожгло плоть изнутри. Оно пронеслось по мне, как призрачный ветер, но там, где он касался плоти, происходило странное.
Пламя прожигало не тело, а саму суть чужеродной энергии внутри меня. Оно пробежало по всем каналам, по всем темным уголкам, куда успела просочиться враждебная ледяная сила от ударов той проклятой сабли.
Иней в ране на плече испарился. Не растаял, оставив влагу. Он просто исчез, будто его стерли. Та же участь постигла холодящий порез на бедре.
И главное — страшная дыра в боку. Острая, парализующая стужа, сидевшая там клубком, рассосалась в мгновение ока. Боль и чудовищная скованность ушли, оставив после себя лишь обычную боль от резаной раны и странную легкость.
Но на этом эффект не закончился.
Пламя, пробежав по телу и вычистив весь чужеродный холод, коснулось чего-то еще. Глубинных, дремлющих залежей. Я понял сразу, интуитивно: это была энергия пилюль Зверя.
Всех тех десятков, что я проглотил за чуть больше месяца тренировок в квартире Червина. И ведь был уверен, что использовал их полностью, что мое тело, как губка, впитало каждую каплю. Но оно, оказывается, не было идеальным сосудом.
Небольшая часть от каждой пилюли — может, одна десятая или около того — не была усвоена до конца. Она осела. Застряла. Вклеилась в плоть, въелась в кости, затаилась в самых потаенных уголках организма. Неиспользованный сырой, необузданный Дух. Спящий балласт.
И пламя коснулось этого балласта. Оно не поглотило его, а подожгло. Активировало. Эти крошечные спящие искры вспыхнули разом, как пороховая дорожка.
Их совокупная мощь, до сих пор разрозненная и безвредная, вырвалась наружу сокрушительной, чудовищной волной. Она хлынула внутри, затопила каждый уголок.
Ее давление стало физическим ощущением — меня распирало изнутри, кожа натягивалась, кости гнулись под невыносимым напором. Моя Плоть Духа, такая прочная, выношенная в боли, затрещала по швам, не в силах сдержать этот внезапно пробудившийся океан дикой силы.
Я был на грани. Еще секунда — и лопну, как перегретый паровой котел.
И тогда белое пламя совершило вторую странную вещь. Оно не стало гасить этот бушующий внутри океан. Вместо этого обволокло его. Окутало каждую бурлящую струю, каждый клокочущий, неистовый сгусток энергии тончайшей, но невероятно прочной и эластичной пеленой своего очищающего огня.
Дикая, яростная мощь пилюль не утихла — она осталась такой же необузданной и смертоносной. Но теперь оказалась в тисках. Управляемой.
Как бешеный бык, взятый в идеально подогнанное железное ярмо. Вся эта колоссальная, угрожающая разорвать меня сила теперь кипела, требовала выхода, но пламя удерживало ее, не давая моей плоти разлететься на кровавые клочья.
Однако я чувствовал каждой фиброй своего существа временность этого состояния. Пламя горело за счет чего-то своего, внутреннего, а не за счет этой бушующей энергии пилюль.
Оно было последним, аварийным даром Звездного, и оно не могло гореть вечно. Его свечение во мне уже было не таким ярким, каким вспыхнуло вначале.
Когда оно погаснет — а это случится скоро, минут через пять, не больше, — тиски ослабнут. И тогда вся эта нерастраченная, разбуженная ярость десятков пилюль рванет наружу единственным возможным способом: разорвав свое вместилище. Меня.
Мысли проносились со скоростью молнии. У меня не было времени на шок, на раздумья, на анализ или страх. Эту энергию, всю до последней капли, нужно было потратить. Израсходовать. Направить в дело.
Сейчас. Сию же секунду. Иначе я умру на этом промерзшем поле, и смерть Севы, его отважный бросок, окажется абсолютно напрасной.
А это недопустимо.
Я не чувствовал боли в развороченном боку. Не чувствовал тяжести и скованности в раненом плече. Все телесные сигналы, все помехи были сожжены, отсечены от разума.
Оставалось только двойственное ощущение: огненное, бурлящее море внутри, которое давило на изнанку моей плоти, требовало выхода, вопило о выбросе, и сфокусированная, как острие иглы, ледяная ярость, направленная на человека в маске, стоявшего над телом Севы.
Я двинулся вперед. Сделал шаг, и земля под сапогом словно уплотнилась.
Мое тело не стало тяжелее в обычном смысле. Оно стало будто бы плотнее. Каждый мускул, каждая связка, каждое сухожилие были налиты не просто силой, а сжатой, неистовой энергией.
От моей кожи валил густой белесый пар, как от раскаленной докрасна стали, брошенной в сугроб. Белое пламя внутри не проявлялось снаружи ни вспышками, ни сиянием, но его работа ощущалась в каждой клетке — оно методично, безжалостно выжигало слабость, прожигало боль, испаряло все, что не было чистой решимостью.
Первый удар колуном был сбросом давления. Я вложил в него всю ярость за Севу, весь первый, самый мощный выплеск энергии пилюль.
Я