Он выдохнул, и в его долгом выдохе звучала усталость не от боя, а от груза ответственности, от необходимости думать на шаги вперед в этой сложной игре.
— Авторитет, настоящий, не завоюешь одной удалью. Его завоевывают умом. Расчетом. Умением держать себя в руках, когда другие теряют голову. А не бросаться в драку, как пьяный мастеровой, которому показалось, что его задели.
Я выслушал все. Каждое слово. Потом спросил так же тихо, чтобы наши голоса не унеслись дальше этого угла:
— А если бы я не прыгнул? Если бы стоял тут, на стене, и тыкал пикой, как все остальные, стараясь не выделяться? Смог бы я завоевать их расположение, настоящее уважение, веру в меня? Не в сына Червина. В меня самого. В Александра. Если бы я вел себя тише воды, ниже травы, слушался во всем старших и ничем не выделялся, кроме имени?
Марк нахмурился, его морщины вокруг глаз стали еще глубже.
— Конечно смог бы. Со временем. Силу свою покажешь в нужный, правильный момент на основном задании, голову проявишь в планировании…
— Когда? — перебил я его, и мой голос прозвучал резче, суше, чем планировал. — Через год? Через три? Если даже я это понял, то ты не можешь не знать и не понимать. Власть в банде, влияние, люди — все это утекает к Ратникову. Капля за каплей. Через год, максимум два, отец останется пустой ширмой, если вообще останется в живых. А значит, у меня нет года. Мне нужно, чтобы на меня смотрели уже сейчас. Не как на пай-мальчика, которого папаша выдвинул потешить самолюбие. А как на того, кто не боится прыгнуть вниз, когда другие дрожат на стене. Кто может принять жесткое, даже безумное решение и взять на себя весь риск и всю вину. Да, это было безрассудно. Да, я мог погибнуть. Но это сработало. И теперь те, кто были с Ратниковым, смотрят на меня и думают, а не просто игнорируют. А те, кто с нами — они не просто исполняют приказ или надеются на кровь Червина. Они начинают верить, что за мной тоже можно идти.
Марк смотрел на меня еще несколько секунд. Потом медленно, тяжело, будто сбрасывая с плеч невидимую ношу, вздохнул, и напряжение в его широких, привыкших к нагрузке плечах спало, стало обычной усталостью.
— Ладно, — сказал он, и в голосе уже не было жесткого упрека или скрытой угрозы. — Твоя правда в главном. Ждать, высиживать, притираться — некогда. Ставки слишком высоки, а время утекает. Но в следующий раз, прежде чем на такое безрассудство, на такой чистый риск пускаться — посоветуйся. Хотя бы для виду. Чтобы я знал, куда прыгать тебя вытаскивать, если что. Или кого хоронить и какую историю сочинять для твоего отца.
— Постараюсь, — ответил я, ощущая, как холодный воздух щиплет губы. — Но учти: волки или кто там еще встанет на пути не станут ждать, когда я прибегу к тебе советоваться. И ждать моего решения тоже не будут.
Марк фыркнул коротко, сухо, но это уже было почти с одобрением, с признанием моей правоты. Инцидент был исчерпан, урок дан, позиции обозначены. Он кивнул в сторону темных, подсвеченных окнами бараков.
— Иди спать. Захвати хоть пару часов. Завтра тяжелый переход, и на коне ты должен держаться не хуже, чем твоя рука на топорище. А я тут с хозяином разберусь по поводу трофеев.
Трофеи. Четыре волчьих туши, три из которых были убиты или добиты после моего прыжка, валялись у подножия стены темными, массивными кучами на снегу.
Когда я отошел, Марк и хозяин постоялого двора, ожидавший в сторонке, о чем-то быстро закончили договариваться, обменявшись парой сжатых фраз и крепким деловым рукопожатием.
Итог был следующим: три лучшие, непорченые шкуры — нашему отряду. Хозяину — все остальное: мясо, кости, когти, зубы, а также обязанность аккуратно снять, вычистить, выделать и подготовить шкуры к транспортировке за то время, пока мы будем в Морозовске и на обратном пути. Честный и практичный расклад.
Хозяин был явно доволен — мясо Зверя, даже волчье, стоило немалых денег на рынке, даже с учетом того, что использовали его лишь для одной цели — создания пилюль.
На следующее утро мы вышли затемно, как и планировали, в густом предрассветном тумане. Два последующих дня пути слились в однообразную, монотонную череду долгих часов в седле, коротких привалов на лютом морозе и ночевок в таких же, как прежде, укрепленных постоялых дворах.
Одна из ночевок прошла под серыми, неприветливыми стенами Валикамска — еще одного города вроде Мильска или Таранска, такого же занесенного снегом и пахнущего дымом. Никаких происшествий, никаких встреч со Зверями или людьми, готовыми напасть.
Дорога была пустынна, только изредка мы встречали неторопливые обозы с товарами или одиноких, кутающихся в тулупы всадников, которые при виде нашей многочисленной и хорошо вооруженной группы сторонились, уступая дорогу и избегая взглядов.
Люди в отряде теперь смотрели на меня иначе, и не только наши. Некоторые из ратниковских бойцов, те, что были попроще, теперь кивали мне при встрече коротким, почти незаметным движением головы. В их взглядах было уже не просто любопытство к «сынку Червина», а нечто вроде осторожного уважения.
Сева же добровольно стал кем-то вроде моего оруженосца: на привалах подносил воду, на постоялых дворах таскал вещи, ухаживал за Алым. Я пытался сказать, что это мне не нужно, как минимум потому, что привык все делать сам и мне было максимально неловко. Но он не хотел ничего слушать, каждый раз, как заведенный, повторяя, что если может отдать долг жизни хотя бы так, то сделает это.
Разговоров о той ночи у «Лесного Приюта» никто не затевал — по крайней мере, не при мне, — но эта история теперь висела в воздухе между нами, как общий опыт, который стал частью истории этого похода.
На третий день, ближе к вечеру, когда солнце уже клонилось к вершинам дальнего леса, впереди, за пологими холмами наконец показались высокие, могучие каменные стены и деревянные башни Морозовска. Город был в разы больше и внушительнее Мильска, дым из сотен