Потом гул голосов начал нарастать, как приливная волна: сначала тихий, потом все громче и громче. Меня, успевшего подскочить к Севе и поднять его, еще немного дезориентированного, на ноги, обступили со всех сторон.
Дружинники — их лица были бледными и осунувшимися от усталости, но глаза горели возбуждением и почти суеверным восторгом. Наши бойцы: Григорий, вытирающий окровавленную пику о штанину, невозмутимый Кузьмич, другие — с гримасами, в которых читалось и облегчение, и дикое, неподдельное удивление.
И, что стало для меня неожиданностью, трое человек со стороны Ратникова — те, кто бросился на стену, когда я прикрикнул на всех, вернувшись с той стороны частокола. Они стояли чуть поодаль, но тоже смотрели на меня с уважением, восхищением и искренним интересом.
— Ну ты даешь! — хрипло, с одышкой рассмеялся один из дружинников, толстый бородач с почему-то голой до плеча рукой.
— Безбашенный черт, — покачал головой Клим, и в его сдавленном голосе звучало явное одобрение.
— А как он того… хрясть! — молодой парень из дружины показывал жестами, его руки все еще мелко дрожали от возбуждения. — Раз — и ноги нет! И второй… язык ему, что ли, вырвал, да? Это ж как надо, какая хватка!
Больше всего говорил, разумеется, Сева. Осознав, что произошло, и окончательно успокоившись, он накинулся на меня с объятьями, которые я не посмел не принять, а потом еще долго, не обращая внимания на слова остальных, благодарил меня, тряся за руку.
Похвалы, вопросы, восторженные и испуганные взгляды — все это лилось на меня густым, горячим, почти осязаемым потоком. Я стоял, опершись о поднятый с земли все ее окровавленный колун, и чувствовал себя… непривычно спокойно.
Не так, как после того боя с Костей в ангаре, когда внутри все колотилось от ощущения незаслуженности похвал и неуместности меня самого в окружении людей. К глубокой физической усталости, слабому, приятному дрожанию в налитых кровью мышцах рук и ног от выброса силы прибавилась странная, глубокая удовлетворенность.
Я сделал то, что задумал. Не для показухи, не для аплодисментов. Для дела. Для проверки себя и оружия.
И это сработало. Звери бежали. Стена, пусть и поврежденная, устояла. Люди, которые минуту назад подрагивали от страха, теперь смотрели на меня не как на мальчишку-выскочку, а как на того, кто может решить проблему. Самой жестокой и прямой ценой.
Я коротко кивал, односложно отвечал «было дело», «повезло», улыбался скупой, но искренней улыбкой, чувствуя, как трескается от движений мышц лица тонкая корочка волчьей крови на коже. Но в то же время одним глазом я уже искал в толпе Марка.
Нашел его быстро. Он стоял в стороне, у самого края разрушенной секции частокола, и о чем-то негромко, но жестко говорил с хозяином постоялого двора. Хозяин жестикулировал, его рыжая борода тряслась. Он явно был взволнован и благодарен, однако при этом было в нем заметно и нежелание, и недовольство.
Марк слушал его, скрестив руки на груди, и его лицо в прыгающем, тусклом свете факелов и жаровен было непроницаемым, а реплики короткими и сухими. Этому он явно научился у Червина.
При этом его взгляд время от времени, будто невзначай, скользил в мою сторону, и в нем не было ни восхищения, ни даже простого одобрения. Лишь холодное, сдержанное недовольство. Как у строгого отца, увидевшего, что сын полез на самое высокое дерево.
Этого взгляда было достаточно. Я поднял руку — не ту, что была в крови, а чистую, призывая к тишине. Шум поутих не сразу: кто-то еще что-то выкрикнул, но постепенно все замолчали, ожидая моих слов.
— Достаточно! — сказал коротко, и голос мой прозвучал ровно и громко, без следа неловкости. — Похвалу я принял, но сражался не один. Вы все тоже хорошо постарались и заслуживаете одобрения не меньше. Спасибо всем, кто держал строй. Но стена проломлена. Эти твари могут вернуться. Или другие придут на запах крови. Так что надо восстанавливать то, что сломали волки. Нам уходить с рассветом, потому многого не ждите — еще надо отдохнуть перед дорогой., Но мы поможем чем сможем. Да⁈
В ответ раздался немного нестройный гул одобрения, и люди начали расходиться, ворча. Кто-то вздохнул устало, но никто не стал спорить. Приказ был разумен, и прозвучал он уже с тем авторитетом, который только что был заработан.
Дружинники потянулись к месту пролома, наши бойцы — за ними, но без особого энтузиазма. Было понятно, что они отправятся спать через полчаса-час, но и этого времени должно хватить, чтобы оказать местным достаточную помощь.
Я подошел к Марку и хозяину. Хозяин, увидев меня, сразу прервал свой монолог и схватил мою правую руку в свои здоровенные потные, мозолистые лапы.
— Молодец, парень! Огромное человеческое спасибо! — тут он поймал взгляд Марка, пристальный и не слишком довольный, и тут же перешел на чуть более официальный тон: — Кхм… без вас… молодой человек, нам бы пришлось куда хуже. Даже не знаю, чем бы кончилось дело. Давно на нас такие стаи не нападали. Ночлег, как и обещал, всем защитникам — задарма! И тебе… вам, — он снова потряс мою руку, его лицо сияло искренней, пусть и немного испуганной благодарностью, — вам отдельное спасибо! Что хочешь — проси!
Я кивнул, стараясь не морщиться от запаха дешевого табака и перегара, и высвободил руку.
— Не за что. Защищали общее дело. Ваш двор — наша ночевка. Все по-честному.
Хозяин еще раз энергично кивнул и, что-то бормоча про «боевых ребят», пошел распоряжаться по поводу срочного ремонта, крича на своих людей. Мы остались с Марком вдвоем. Он не смотрел на меня. Смотрел в ту самую темноту леса, откуда пришли и куда ушли волки, его профиль был резок и неподвижен.
— Горячий, — произнес он тихо, так тихо, что слова едва долетели до меня сквозь гомон работающих людей и лязг инструментов. — Безбашенный. И до чертиков неразумный.
Я молчал, давая ему выговориться, зная, что это нужно и ему, и мне.
— Сперва вниз прыгаешь — один против целой стаи, будто ты не человек, а берсерк какой. Потом, в пылу, последнее оружие кидаешь, оставляешь себя беззащитным. Удачей одной слепой от смерти отделался. А если бы не повезло? Если бы один из тех, что остались в стороне, дорогу тебе перерезал, пока ты с двумя другими возился? Или если бы через тот пролом два Зверя полезло, а ты без оружия? — Он наконец повернул ко мне голову. Его глаза в отблесках огня казались узкими, холодными щелочками. — Ты — сын Червина. На тебя смотрят.