— Разойдись! Осмотреть каждый угол, каждый памятник! — прозвучал повидимому голос старшего, того, что на поздних Венах. — Он не мог далеко уйти с ношей!
Я прижался спиной к холодной, неровной земляной стене ямы, втянул голову в плечи, стараясь сделать силуэт как можно меньше. Пудов подо мной дрожал мелкой, неконтролируемой дрожью, но больше не стонал. Свет скользнул по голым ветвям дерева над нами.
Теперь выбора уже не оставалось. Если найдут — вырублю всех троих. Быстро, чтобы не успели крикнуть или дать сигнал. Первым — того, что с фонарем. Потом двух других. Потом разберусь с последствиями.
Я напряг мышцы ног и спины, чувствуя, как под кожей собирается упругая сила Плоти Духа, готовясь к взрывному прыжку из ямы прямо на того, кто появится на краю.
— Здесь чисто! Никого! — крикнул кто-то справа слегка раздраженным голосом.
— И здесь! — отозвался другой голос, левее и чуть дальше. — Только следы на снегу, но они теряются на тропинке.
Мне захотелось расцеловать смотрителя кладбища, который чистил дорожки между могилами даже в такой холод и после снегопада.
— Черт, убежали, — прозвуал голос старшего, уже ближе. — Наверное, через заднюю ограду перемахнули. Ловкий сукин сын, с мужиком на плече так прыгать.
— Дальше искать? Свежие следы могут быть у ограды, поймем, в каком направлении побежали.
— Не стоит. Уже, поди, далеко ушли, да и район там трущобный, лабиринт. К тому же это кладбище. Ночью тут… сами знаете. Нехорошо. Доложим, что скрылись в неизвестном направлении.
Шаги стали удаляться. Издалека раздался скрежет калитки. Судя по всему, за то, что сорвали замок, стражники отвечать не собирались. Потом наступила тишина, нарушаемая только завыванием порывистого ветра в ветвях голых лип да редким скрипом дерева где-то в глубине кладбища.
Я выждал еще минуту, считая удары собственного сердца, слушая каждый шорох. Ничего. Только мое ровное, теперь уже замедленное дыхание и прерывистое, сопящее дыхание Гриши. Тогда я медленно убрал ладонь с его рта и откатился в сторону, вставая на колени в тесной яме.
— Ушли, — сказал тихо, упираясь руками в колени.
Напарник не ответил сразу. Он лежал на боку, скрючившись, обхватив левое предплечье прямо выше запястья правой рукой. Его лицо в лунном свете, падавшем сверху, было искажено гримасой боли, губы поджаты, глаза закрыты.
— О-о-ох, мать родная… — он застонал уже в полный, пусть и сдавленный голос, не открывая глаз. — Рука… кажется, сломана. Кость. Когда падали… ее зажало между твоей спиной и чем-то твердым.
— Лучше перелом, чем арест, — сказал я, недовольно поморщившись от его стонов. — Молчи и двигайся. Нужно выбираться отсюда, пока они не решили вернуться с подкреплением.
Я протянул ему руку. Он ухватился за нее своей целой, и я поставил его на ноги, подтянув. Он пошатнулся, зашипел сквозь зубы, видимо, от резкой боли, но удержался, упираясь здоровой рукой в земляную стену.
Я сначала вылез сам, потом помог ему, подтягивая за пояс, и выбравшись из могилы, мы отряхнули с одежды комья мерзлой земли и снега. Он стоял согнувшись, прижимая поврежденную руку к животу.
— Куда теперь? — спросил Гриша, все еще кряхтя.
Его голос был слабым, взгляд расфокусированным. В таком состоянии он явно мало на что способен.
— В больницу. Но сначала за одеждой. Я не могу идти по городу вот так — полуголый и весь в грязи.
Мы пошли, пробираясь через кладбище к выбитой стражниками ограде. Гришка шел, прижимая сломанную руку к груди, и на каждом неловком шагу вздрагивал и тихо стонал. Я слушал его тихие, сдавленные стоны и жалобы и чувствовал нарастающее раздражение. Он выжил. Руку вылечат — срастется. Все могло быть гораздо хуже — и для него, и для меня. Ну вот чего он продолжает хныкать?
В квартире Червина я быстро переоделся в нормальные штаны из грубой шерсти, теплые носки, сапоги и бекеш. Взял из шкафа еще один старый, но плотный тулуп для Пудова — его собственная куртка была тонкой и вся в грязи и глине. Он с трудом, морщась от боли, надел тулуп на здоровую руку, а я помог накинуть на поврежденную, застегнул несколько верхних пуговиц, чтобы держалось.
Городская больница — длинное, мрачное кирпичное здание с тускло светящимися желтыми окнами — встретила нас резким запахом карболки и спирта. В приемном покое, за высоким деревянным столиком, под лампой с зеленым абажуром сидела сонная сестра средних лет в белом, уже застиранном халате. Она подняла на нас усталые, покрасневшие глаза.
— Упал с лестницы, — сказал я первым, шагнув вперед и не дав все еще немного дезориентированному Грише раскрыть рот. — Кажется, перелом.
Сестра вздохнула, как будто такие случаи были каждую ночь, и положила перо, которым что-то писала в толстой, потрепанной книге.
— Садитесь. Документы есть?
— Не с собой, — сказал Гриша, наконец собравшись, опускаясь на жесткую скамью у стены. Его лицо было серым от усталости и боли. — Но записать данные могу. И адрес.
Пока он диктовал, а сестра не спеша, разборчиво писала в книгу, я достал из внутреннего кармана несколько рублей и положил на стойку рядом с книгой.
— Чтобы быстрее. И чтобы хорошо посмотрели, все сделали как надо.
Сестра бегло взглянула на деньги не меняя выражения, кивнула и позвала санитара, дремавшего на стуле в углу.
— Вась, подь сюда. Парня на прием к Сергеичу, потом на рентген, если скажет.
Санитар — мужик в помятом халате — лениво поднялся и подошел.
Гриша посмотрел на меня. В его глазах была смесь боли, растерянности и немой благодарности. Он пытался улыбнуться, но получилась жалкая гримаса.
— Спасибо, Саша. Я… я завтра постараюсь все уладить…
— Не сейчас, — оборвал его, не желая слушать обещания. — Выздоравливай. Слушай врачей. Я уезжаю на рассвете. Вернусь — найду тебя.
Я развернулся и вышел из приемного покоя обратно на пустынную, спящую ночную улицу. Пошел обратно домой, к квартире Червина, чувствуя накопившуюся за ночь усталость в мышцах.
Нам удалось сбежать. А завтра — дорога.
Глава 16
Место сбора, трактир на самой окраине города — в предрассветных сумерках больше походил на большую, темную, приземистую избушку. Но из его трубы уже валил густой дым, смешиваясь с морозным туманом.
Я подъехал к нему верхом на Алом, и конь, почуяв скопление других лошадей и людей, беспокойно запрядал ушами и замотал головой, но послушно остановился по легкому, уверенному натяжению поводьев. Я похлопал его по шее, ощущая под ладонью напряжение мышц.
Перед трактиром кипела тихая, организованная суета. Пятнадцать человек — все мужчины,