Мы оказались во внутреннем дворе за фабрикой. Тут стояли телеги, какие-то ящики, лежали груды металлолома. Слева был тупик — высоченный, даже мне не перепрыгнуть просто так, забор, а с правой вдалеке был виден свет, судя по всему, проливавшийся из выбитых внешних ворот.
Я глянул на напарника. Он, без единой крупицы Духа в теле, ни за что не сможет убежать от стражников, среди которых не было никого ниже начальных Вен.
За спиной уже слышались приближающиеся тяжелые, быстрые шаги по бетону цеха, звяканье подсумков или оружия. Решение пришло мгновенно.
Я развернулся к нему, схватил одной рукой за широкий кожаный пояс, другой — за шиворот и вскинул его, как мешок с мукой, через правое плечо. Он вскрикнул от неожиданности и боли, когда ребро уперлось мне в плечо, но я уже рванул в сторону выхода, не обращая внимания на его стоны.
Его вес — килограммов семьдесят, не больше — был ничтожной помехой для мышц, закаленных Плотью Духа. Его ноги болтались впереди, голова билась о поясницу. Помехой было другое.
Под ногами лежал нечищеный, смерзшийся снег, утоптанный в неровные бугры, под ним — скользкий лед. На моих ногах были мягкие боксерские ботинки на тонкой подошве, сшитые для ринга, а не для бега. Сцепление — нулевое. А на плече — живой, неудобный груз, который болтался и смещал центр тяжести при каждом моем резком движении, каждом повороте.
Я побежал тяжелым, неуклюжим галопом, больше похожим на контролируемое падение вперед. Каждый шаг был борьбой за равновесие. Ноги разъезжались, я ловил себя, отталкивался носком, снова скользил, едва не падая. Гриша на плече стонал при каждом резком рывке, его пальцы впились в мою спину.
— Держись крепче, — бросил я сквозь зубы, не замедляясь.
Сзади, из той же двери, один за другим высыпали преследователи. Я успел быстро оглянуться на бегу. Трое. В синих шинелях с красными кантами на рукавах, в стальных касках с острым гребнем.
На мгновение запустил духовное зрение, окинув их беглым, оценивающим взглядом. Двое помоложе горели ровным, уверенным свечением средней стадии Вен. Третий, тот, что бежал впереди, — пожилой, с седыми усами, торчащими из-под каски, — светился ощутимо ярче, поздней стадией.
Впрочем, даже так я мог бы с легкостью с ними разобраться. Даже с этим седым. Для меня даже пиковая стадия представляла лишь техническую сложность, а уж поздняя и тем более средняя были как дети для взрослого.
Но тогда это будет нападение на стражу. Меня объявят в розыск — возможно, во всей волости. Червин не вытянет такую историю, даже с его связями. План с ячейкой и Вязьмой рухнет.
Значит, только бежать. Уходить. Сбрасывать хвост.
Я прибавил скорости, заставляя мышцы ног и спины работать на пределе, игнорируя скольжение под ногами. Дистанция между нами не сокращалась, но и не увеличивалась. Они бежали без груза, в крепких, подбитых гвоздями сапогах. Я бежал, тратя силы в разы больше, просто чтобы не упасть и не потерять темп, но я был сильнее.
Город проносился мимо темными, слепыми силуэтами домов, редкими масляными фонарями, отбрасывающими рваные желтые круги. Впереди, в конце этого переулка, показался перекресток, освещенный двумя фонарями, с парой запоздалых прохожих, кутающихся в шинели.
Если выбегу туда, начнется крик. Кто-нибудь попробует остановить из любопытства или страха, задержит на секунду, обратит внимание… Этой секунды им хватит, чтобы сократить дистанцию.
Так что я свернул вправо, в еще более узкий и темный переулок, больше похожий на щель между высокими каменными стенами складов. В голове, сквозь напряжение бега и счет дыхания, сформировалась примерная карта города.
Нужно было уйти от погони, спрятаться, но не приводить их ни к Червину, ни к Пудову. Нужно было место, где нет людей, где темно, куда стража, возможно, не станет углубляться ночью, где потеряет нас.
И оно вспомнилось само, как будто меня туда потянуло. Холод камней. Тишина. Безлюдье.
Я рванул налево через замерзшую лужу, хрустнувшую льдом под ботинками, и понесся вверх по пологому, заснеженному склону. Моей целью было главное городское кладбище, где хоронили тех, чьи родные могли заплатить за место, стоившее в десятки раз больше, чем на кладбище за городом. То самое, где мы с Червиным стояли над могилой Федора Семеновича.
Кладбищенская ограда — невысокая, около двух метров, из кованого железа с витыми прутьями и острыми, как пики, шипами наверху — мелькнула перед глазами. Я не стал искать калитку, тратить на это секунды.
Пригнулся, почувствовал, как мышцы бедер и икр сжимаются пружинами, сгруппировался, и толчком обеих ног от земли перелетел через нее. Железо промелькнуло в сантиметрах под подошвами: я чувствовал, что едва не зацепил шипы.
Приземлился на мягкую, подмерзшую сверху, но рыхлую внутри землю за оградой с глухим, чавкающим ударом, пригнув колени, чтобы погасить толчок. Гриша на плече хрипло, отрывисто вскрикнул от неожиданности, его пальцы впились мне в бок.
Только бледный лунный свет, пробивавшийся сквозь редкие облака, скользил по мраморным плитам, гранитным крестам и обелискам, отбрасывая длинные, искаженные, пляшущие тени. Благо для меня это не было помехой.
Сзади, за оградой, послышались сдержанные голоса и быстрый топот — стражники подбегали к забору. Почему-то я сомневался, что они будут прыгать также, как я, хотя физических сил на подобное им должно было хватить с лихвой. Но вот выбить запертую калитку — это уже другой вопрос, так что времени себе я купил немного.
Метнулся вглубь территории. Ноги проваливались по щиколотку в рыхлый, нетронутый снег между могильными холмиками. Нужно укрытие. Сейчас.
Взгляд скользил по силуэтам высоких памятников, небольших склепов с зарешеченными дверцами. И тут я увидел его — темный, почти черный прямоугольник свежевыкопанной могилы рядом с холмиком земли.
Без раздумий подскочил к краю и, даже не тормозя, прыгнул вниз, разворачиваясь в воздухе так, чтобы упасть на левый бок, где не было Гришки. Мы рухнули в эту темноту неловким комком.
К сожалению, земля на дне уже успела промерзнуть, так что напарник, даже упавший поверх меня, приземлился неудачно: с глухим, неприятным стуком кости обо что-то твердое — возможно замерзший ком или вовсе камень, — издав болезненный стон. Я мгновенно перекатился, накрыв его собой, и зажал ему ладонью рот, прижав голову к земле.
— Тише, — прошипел прямо в ухо, чувствуя под пальцами щетину на его щеке. Дыхание его было частым, прерывистым от боли и страха, пар клубился в холодном воздухе. — Ни звука.
Шаги, уже внутри кладбища, стали громче, отчетливее. Свет фонарей — не тусклых масляных, а очень ярких, вероятно, работающих