Судья — тот самый коренастый мужик с бычьей шеей — вышел между нами, пробурчал сквозь желтые зубы стандартные правила: бить до потери сознания, сдачи или выхода за круг. Никаких удушающих, никаких ударов в пах, в горло.
Мы кивнули. Он вышел из круга, и почти сразу прозвучал пронзительный свисток, от которого на мгновение заложило уши.
Шпала не стал ждать. Он сделал два скользящих шага вперед — его ступни почти не отрывались от бетона — и нанес первый удар: длинный, хлесткий, в висок. Удар шел по диагонали, чтобы сложнее было поймать траекторию.
Я уклонился головой вправо, чувствуя, как воздух свистит у уха, едва не задевая кожу. Второй удар последовал сразу же, без замаха — ребром той же ладони в шею, чуть ниже уха. Я присел, пропустил его над головой, и тут же из низкой позиции рванулся внутрь, на сближение, пытаясь войти в дистанцию для своих коротких ударов.
Его стиль был понятен сразу: держать на расстоянии, бить длинными, проникающими ударами, как кнутом, изматывать, не давать войти в ближний бой, где его длинные руки станут помехой. Моя задача была обратной: прорвать эту дистанцию любой ценой, даже ценой нескольких пропущенных ударов.
Использовать сразу всю ту силу, что я применил в бою с Костей, чтобы продемонстрировать себя, не стал, да и таранный удар плечом зрители бы не оценили. Мне хотелось победить за счет техники, как минимум чтобы эту самую технику отточить.
Он отступил на полшага, отбиваясь не кулаками, а длинными, отводящими ударами предплечий, блокируя мои руки. Один раз пробил мне прямым в корпус, ниже грудной клетки. Даже сквозь укрепленную Плотью мышцу я почувствовал глухой, неприятный толчок, который заставил на мгновение сбить дыхание.
Сила у него была. Не запредельная, но точная и вложенная в каждую атаку.
Пропустил еще один такой же удар, сознательно приняв его на напряженный бицепс левой руки, и в момент, когда его рука отскочила от мышцы, а тело на долю секунды развернулось для следующего движения, сделал взрывной выпад вперед.
Он не успел отскочить или снова выбросить блок. Я вошел в его периметр, очутившись в полуметре от его груди.
С этого момента бой почти перестал быть двусторонним. Мои удары — короткие, мощные, с близкой дистанции — пошли в корпус. В печень, под диафрагму, по почкам. Я не бил в голову — все равно при моем нынешнем росте достать так высоко было бы сложно. Но тело, даже укрепленное Венами, не могло долго выдерживать такую концентрацию силы, приложенную точно и в одни и те же точки.
Шпала попытался клинчевать, обхватить меня длинными руками за спину, чтобы отбросить, сделать перерыв. Я пропустил его руки за свою спину, сблизился еще, прижался к нему грудью, лишив пространства для маневра, и нанес два быстрых, точечных удара локтями ему под ребра сбоку.
Раздался глухой, влажный хруст. Он коротко ахнул, его хватка ослабла. Я сделал шаг назад для замаха и вложил в следующий удар побольше силы — прямой, от бедра, в солнечное сплетение.
Воздух с хрипом, похожим на лопнувший мех, вырвался из его легких. Он медленно, как подкошенное дерево, осел на колени, а потом повалился набок на грязный бетонный пол, скрутившись калачиком и хватая ртом воздух, который никак не хотел заходить обратно.
Гул толпы на секунду стих, замер в ожидании финала, потом взорвался одобрительными криками, свистом. Судья подошел и поднял мою руку, его губы шевелились, объявляя победу, но я не слушал.
Мой взгляд скользнул по толпе, по тому месту у колонны, где раньше стоял Околин, прислонившись спиной к камню. Его не было. Я еще раз осмотрел всех, быстро скользя глазами по лицам, и поймал его спину в темном длинном пальто, быстро удаляющуюся к воротам цеха.
Он не смотрел на триумф, не ждал развязки, не собирался подходить к своему бойцу или что-то говорить. Он просто уходил. Шел быстро, почти не оглядываясь. Слишком быстро для простого отступления.
В грудь кольнула ледяная игла тревоги. Я резко дернул руку из захвата судьи, проигнорировал его недоуменное, хриплое «Эй, куда⁈», и шагнул к меловому кругу, прямо в толпу.
Толпа, еще не опомнившаяся, расступилась перед моим напряженным движением, некоторые даже отпрянули. Я подошел к Грише, стоявшему у самого края с раскрасневшимся от азарта лицом, и схватил его за руку выше локтя, крепко сжав.
— Пошли. Быстро.
— Что? Что случилось? — Его глаза были округлены от непонимания, он кивал в сторону судьи. — Тебе сейчас выплату…
— Забудь про выплату. Околин убегает.
Я не объяснял больше, просто развернул его и потащил за собой, расталкивая зевак плечом, не церемонясь. Мы шли не к главному выходу, где была толчея и вполне могли быть люди Околина, а вдоль холодной кирпичной стены к тому самому уголку и дальше — к неприметной, обитой жестью двери, которую я заметил раньше. Она была всего в десяти шагах, наполовину скрыта тенью от сваленных железных балок.
Мы были в нескольких шагах от нее, когда со стороны главного входа раздался оглушительный грохот. Потом треск ломающегося дерева, звон сорванных петель и гулкие шаги по бетону — тяжелые и синхронные.
— Стой! Городская стража! Никому не двигаться!
Голос прозвучал невероятно властно, перекрывая все остальные звуки. Ропот толпы сменился мгновенной гробовой тишиной, а потом — взрывом хаотичного движения, топота и криков. Люди рванулись в разные стороны, сшибая друг друга, опрокидывая ящики. Кто-то упал, кто-то полез под верстаки.
Я не стал смотреть, что происходит там, у входа. Рванул дверную ручку — она не поддалась. Отступил на полшага, уперся ногой в пол, сгруппировался и ударил в створку правым плечом, направив в точку удара всплеск силы от Плоти Духа.
Удар пришелся не в самый центр, а ближе к петлям, где дерево вокруг железной обивки было тоньше. Дерево с хрустом, разлетелось, створка распахнулась, ударившись о кирпичную стену с таким грохотом, что он на секунду перекрыл общий шум паники.
— Там! Уходит! — крикнули сзади, причем голос был как будто не стражника, а кого-то из организаторов или людей Околина.
Я втолкнул Гришку в темный проем, где в лицо ударил запах плесени и мышиного помета, и сам нырнул за ним.
— Стой! Стража! Стой, черт! — Уже ближе, громче, командно, и голосов было