Год. Вернее, девять месяцев до июля. Двести семьдесят дней ожидания, жизни в подполье Мильска, когда ключ от ячейки жжет карман, а шифр не дает покоя, вертясь в голове бессмысленной скороговоркой. Год, за который враги, те, что охотились за родителями, могут напасть на след.
Год, за который я могу… остановиться, потерять темп. Или который могу потратить на развитие. На подготовку. Год, чтобы стать сильнее. Сильнее настолько, чтобы пройти точно отбор. И сильнее настолько, чтобы выжить в Вязьме.
Мысли пронеслись вихрем, но не о далеком будущем, а о сегодняшнем дне, о следующем шаге. Отсрочка не отмена. Это была не закрытая дверь, а дверь с табличкой «вернись позже». И я знал, что вернусь.
— Через год, — произнес я вслух. — Значит, через год. Я попробую.
Червин внимательно посмотрел на меня, будто проверяя, насколько я серьезен. Кивнул снова.
— Ладно. Значит, будем готовиться к будущему июлю. До тех пор… тебе нужна крыша над головой, работа, тренировки, причем не только кулачные. Если ты хочешь пройти отбор, тебе придется показать не только силу Духа, но и хотя бы базовые знания. И, полагаю, документы получше.
— Да, — согласился я коротко. Все это было логично и правильно. Потом сделал паузу, собираясь с мыслями для второй, не менее важной просьбы. Та, что касалась гранта и подготовки к нему, была про будущее, про долгую игру. Но я должен был подумать и про настоящее. — Но до тех пор у меня к вам есть еще одна просьба…
— Иван Петрович.
— Иван Петрович.
— Говори.
Он наклонился вперед.
— Пилюли Зверя. Мне они нужны. Регулярно. В больших количествах. Настолько больших, насколько вы сможете их мне обеспечить. Деньги за них… если надо, я буду отрабатывать. Боями, чем угодно.
Червин замер.
— Пилюли, — наконец произнес он, и его голос стал тише, жестче. — Ты знаешь, что просишь? Это не конфеты. Это концентрированный яд. Да, они дают всплеск силы, но Вены прожигают, как раскаленное железо. Даже самые отчаянные головорезы, те, кто готов променять будущее на пять минут могущества, принимают по одной, от силы две за бой. И то — с риском выйти из строя на неделю, а то и навсегда. «Большие количества» — это путь в могилу, причем быстрый и мучительный.
— Я знаю, что прошу, — ответил, не отводя взгляда. — И я знаю, что делаю. Мое тело… оно усваивает их иначе. Для меня это не допинг. Это пища. Топливо для роста. А без них прогресс будет слишком медленным для того, что ждет впереди.
Я не стал вдаваться в детали Пути Практика, в отличия Крови Духа от Духовных Вен. Это было не его дело. Но я должен был убедить его.
Червин медленно покачал головой, но в его глазах читалось не отрицание, а попытка осмыслить.
— «Пища», — повторил он с недоверием. — Я слышал байки. О людях, которые жуют мясо Зверей и не умирают. О дикарях за Стеной. Но чтобы пилюли… Ладно. Допустим, ты не врешь. Или, допустим, ты заблуждаешься, и через месяц я найду тебя с разорванными изнутри сосудами. Но даже если ты прав… Поставки пилюль — это не торговля хлебом. Их производство и распространение контролируются. Маги Топтыгиных отслеживают крупные партии. Обеспечить тебя «большими количествами» — значит вывести нашу деятельность на новый уровень риска. Рисковать всей сетью ради одного человека, даже ради долга перед Федором Семеновичем…
Он не договорил, давая мне понять масштаб проблемы. Это был уже не вопрос личной помощи, а вопрос безопасности всей его организации.
— Я не прошу сделать это бесплатно или в ущерб вашему делу, — я перешел в режим торга, как когда-то торговался со Звездным в лесу. — А предлагаю обмен. Вы обеспечиваете меня пилюлями — я становлюсь сильнее, попадаю в ту программу с грантами. Когда это произойдет, я не забуду о том, что вы для меня сделали, можете не сомневаться. И хотя сейчас не могу представить, чем именно смогу вам отплатить, уверен, из Вязьмы сделать это будет намного проще.
Червин молчал. Секунд десять, пятнадцать. Тишину нарушало только монотонное тиканье настенных часов где-то в углу и далекий гул города за окном.
Его взгляд, казалось, буравил меня, сверля дыру во лбу, пытаясь добраться до сути. Потом он медленно, с ощутимым напряжением в плечах, откинулся на спинку кресла.
— Допустим, — сказал он на выдохе, хотя в его голосе не было ни капли веры. — Допустим, с учетом твоего возраста и твоей силы тебя действительно ждет светлое будущее, с которым замолвить словечко за провинциальную банду будет несложно. Но есть еще одна проблема… скажем так, политическая. Я не могу взять деньги банды и накупить на них тебе пилюль просто потому, что захотел.
— Политика? — Я не понял, и моя бровь непроизвольно поползла вверх. Какая политика в криминальном подполье? — Вы же главарь. Хозяин «Червонной Руки». Вы сказали — и будет сделано. Разве не так?
Глава 2
Губы Червина растянулись в саркастической усмешке человека, который слышит наивный вопрос ребенка о том, почему солнце светит.
— Ох, если бы все было так просто, как это может показаться со стороны. Будь я полновластным хозяином, как два года назад, этот разговор был бы другим. Но жизнь вносит коррективы. — Он помолчал, собираясь с мыслями, выбирая слова. — После нападения Лисьего Хвоста, когда они почти добили нас, выжгли старую штаб-квартиру дотла и перебили большую часть моего костяка… я остался не просто без руки. Я остался на краю. На краю гибели всего, что строил. Выжили мы, Червонная Рука, по одной-единственной причине: к нам влилась и подпитала свежей кровью, деньгами и людьми другая группировка. Банда моего племянника, Олега Ратникова. Стеклянный Глаз.
Он произнес это название — Стеклянный Глаз — с холодным отчуждением.
— Де-юре, по нашему договору, Стеклянный Глаз присоединился к Червонной Руке и как бы растворился в ней. Де-факто… — Червин покачал головой, и в этом движении была усталая горечь. — Де-факто они пришли со своими людьми, своими связями, своими правилами и своими счетами. И создали внутри моей же банды свою крепкую, сплоченную ячейку. Верную только Ратникову. И начали медленный, тихий, но неумолимый захват. С каждым месяцем их влияние росло. А мое, соответственно, таяло.
Он посмотрел на свой пустой, аккуратно закатанный рукав, и в его взгляде на мгновение мелькнула ярость. Ярость не столько к врагам, сколько к собственной немощи. Но он мгновенно подавил ее, и лицо снова стало непроницаемой маской.
— Благо поздняя