Но против Вен, даже самых развитых, я теперь был неодолимой стеной.
Однако одной демонстрации грубой силы мало. Я помнил слова Червина. Нужно было не просто победить. Нужно завоевать. Превратить шок в признание, в уважение, а в идеале — в лояльность. Нужно было дать им причину связать свою судьбу с Червиным через меня.
Я поднял правую руку, сжатую в кулак, как символ сплоченности, привлекая общее внимание. Голос прозвучал негромко, но четко:
— Ну что, достоин я внимания и помощи главы Червонной Руки?
Специально сделал ударение на последних словах. Не «моего отца». Не «Ивана Петровича». «Главы Червонной Руки». Чтобы жестко и недвусмысленно связать демонстрацию моей силы с его формальным положением, с его властью.
Чтобы показать каждому в этом зале, что я — его продолжение, которое горой стоит за старого лидера банды и будет поддерживать и впредь.
Тишина продержалась еще несколько секунд. Люди переваривали увиденное. Быстрый, сокрушительный, почти оскорбительный в своей простоте разгром сильного бойца каким-то юнцом нужно было осмыслить.
Первым тишину нарушил не крик, а хриплый, раскатистый смех. Он шел из дальних рядов — оттуда, где плотным строем стояла старая гвардия Червина. Все головы, как по команде, повернулись на этот звук.
Старый стоял, откинув голову, и смеялся с искренним, почти мальчишеским весельем. Потом резко перестал, выпрямился и поднял свой тяжелый кулак вверх — высоко, чтобы все видели.
— Да! — крикнул он одним коротким, мощным, как выстрел, выдохом. — Без всяких сомнений! Достоин и еще как!
И будто плотина прорвалась. Со стороны группы старой гвардии поднялся громовой, единодушный, организованный рев. Они выкрикивали слова одобрения, потрясали кулаками, начинали стучать тяжелыми ботинками и сапогами по бетонному полу, хлопать в ладоши.
Глаза горели не просто формальным одобрением. В них светилась нескрываемая гордость и радость от того, что их сторона, их вожак, только что выиграл важнейшую битву в этой затяжной войне.
Думаю, они видели в моей мгновенной победе неоспоримое подтверждение своей правоты, своего выбора остаться с Червиным. Он еще мог давать банде таких бойцов, его кровь могла. Значит, с ним было будущее. И они, верные ему, получат свою долю в этом будущем.
Вслед за ними, уже не так мощно, но довольно уверенно, начали поднимать руки и другие члены банды. Те, кто раньше придерживался нейтральной позиции, тоже не могли не быть впечатлены увиденным.
Тем не менее, так как немалая часть присутствующих была со стороны Ратникова, одобрение я получил в лучшем случае от половины бойцов Руки, может чуть больше. Впрочем, даже это совсем неплохо.
Постепенно гул одобрения стих, уступая место напряженному, молчаливому вниманию, которое теперь было сосредоточено на Ратникове. Я видел, как его пальцы, спрятанные в карманах дорогих шерстяных брюк, сжались, оттягивая ткань, прежде чем он заставил их расслабиться.
Он проиграл этот раунд, и все это понимали. Но, как говорил Звездный, грамотно проиграть — значит, наполовину победить. И Ратников, похоже, знал этот принцип.
Его улыбка, когда она появилась, была достаточно широкой, чтобы казаться искренней, и достаточно жесткой у уголков губ, чтобы не выглядеть подобострастной.
— Что ж, поздравляю, Иван Петрович. Искренне. Найти сына после стольких лет… это чудо. И поздравляю тебя… — он сделал паузу, вопросительно посмотрев на меня.
— Александр, — произнес я.
— Поздравляю тебя Александр, — продолжил тот, — Впечатляющая демонстрация. Пиковая стадия Вен — это, видимо, еще скромная оценка. Добро пожаловать в семью Червонной Руки. Как сыну нашего главы, тебе, несомненно, здесь рады.
Он говорил правильные слова, но мне была очевидна скрытая в них фальшь.
— И я искренне надеюсь, — продолжил он, — что ты проживешь достаточно долго и достойно, чтобы когда-нибудь принять пост своего отца. Наша жизнь, увы, редко дает такую возможность. Но с такой силой… у тебя есть шансы.
Практически неприкрытая угроза повисла в воздухе.
Мне хотелось ответить. Хотелось врезать ему так же прямо и грубо, как врезал его бойцу. Сказать что-нибудь вроде «не беспокойся, переживу» или «спасибо за заботу, приму к сведению».
Но холодная сторона моего сознания тут же наложила вето. Одно дело — победить в обычной драке. И совсем другое — бросать открытый вызов человеку, который уже обладал полноценным Сердцем Духа и контролировал большую часть банды.
Я не знал его реальных возможностей. Не знал, на что способны его люди. Сейчас, при всей банде, он ничего не мог сделать. Но позже — в темном переулке, на пустынном складе, при «несчастном случае» во время задания…
Показывать, что считаю его угрозу несерьезной, было глупо и самонадеянно. Показывать, что я его боюсь, и вовсе смерти подобно: это разрушило бы мой авторитет, который только-только начал строиться. Молчание было единственной сильной позицией. Пусть сам гадает, что за этим стоит: уверенность, осторожность или презрение.
Я просто удержал его взгляд — не кивая, не улыбаясь, не отводя глаз. Мое лицо было таким же непроницаемым, как у Червина. Мышцы щек натурально застыли в бесстрастной маске.
Ратников выдержал паузу, ожидая ответа, которого не последовало. Кивнул — больше себе, чем кому-либо, — развернулся на каблуках и спрыгнул с постамента. Люди расступились перед ним, позволяя пройти к выходу, и его сторонники потянулись за ним гуськом, уводя с собой и того самого Костю, которого к этому времени уже подняли и, поддерживая под руки, почти понесли прочь. Лицо Кости было серым от боли и унижения.
И как только массивная металлическая дверь на улицу с глухим стуком захлопнулась за последним из ушедших, напряжение, будто натянутая струна, лопнуло. Меня тут же окружили плотным кольцом.
Первым подскочил Гришка Его лицо сияло так, будто он только что сорвал величайший в жизни куш.
— Видал! Видал, а⁈ Я же говорил всем, я же чуял! Пушечное ядро, ей-богу!
За ним подошли другие. Суровые, покрытые шрамами мужчины и пара таких же жестких, с колючим взглядом женщин. Они хлопали меня по плечам и спине. Их руки были тяжелыми, мозолистыми, некоторые — с отсутствующими фалангами пальцев.
— Молодец, пацан! — прохрипел мужчина с седыми висками и носом, переломанным в нескольких местах, отчего он напоминал горную тропинку. — Никаких подкатов, никаких уворотиков. В лоб! Это по-нашему!
— Отца кровь, сразу видно! — добавил другой, коренастый, с бычьей шеей. — Иван Петрович всегда шел напролом. Коли стена — значит, проломить!
— Чистая работа, — кивнула та самая женщина на средней стадии Сердца.
Я стоял среди них, и первым чувством было острое, почти физическое смущение, смешанное с настороженностью. Не привычен я к такому: к похвале, к шумному одобрению, к тому, что тебя хлопают по спине не