Военное положение. Эти слова звучали сухо на совещаниях, но здесь, среди напуганных людей, они обретали плоть и кровь.
Я подошел к двери третьего барака. Изнутри доносился сдавленный кашель, который явно пытались заглушить в подушку.
— Открывай! — мой голос из-под маски звучал глухо и страшно, как из могилы.
Тишина. Только скрип снега под сапогами моих сопровождающих — Игната и двоих казаков, таких же замотанных в «чумные» тряпки по самые глаза.
— Ломай, — коротко бросил я.
Игнат не стал тратить время на уговоры. Удар тяжелым сапогом в район замка — и хлипкая дверь, сколоченная из горбыля, слетела с петель. Мы ворвались внутрь, как штурмовая группа.
Люди жались по углам, вжимая головы в плечи при виде нас — четырех чудовищ в пропитанных дегтем робах. Но я смотрел не на них. Я смотрел на нары в дальнем углу, занавешенные тряпьем.
Я подошел и рывком сорвал занавеску.
На топчане лежал парень лет двадцати. Лицо красное, глаза блестят лихорадочным блеском, на шее — характерная сыпь. Его мать, худая женщина с белыми от ужаса глазами, кинулась мне в ноги.
— Не губи, барин! Не губи! Простуда это! Просто простуда! Не отдадим в чумной лес!
Я грубо отцепил её руки от своих штанин. Жалость сейчас была врагом. Жалость убивала.
— Забрать, — приказал я санитарам. — Парня в изолятор. Мать и всех, кто был в этом углу — в баню, на полную прожарку. Барак вымыть хлоркой от потолка до пола. Вещи сжечь.
— Антихристы! — завыла баба, когда казаки поволокли упирающегося парня. — Душегубы! Воронов душу дьяволу продал!
Я вышел на улицу, сдирая маску, чтобы глотнуть морозного воздуха. Он пах не хвоей, не снегом. Он пах хлоркой.
Этот запах пропитал всё. Стены домов, одежду, еду, казалось, даже мысли. Мы заливали лагерь растворами, которые готовил Яков. Белый порошок сыпали в отхожие места, растворяли в воде для мытья полов.
Для староверов и темных крестьян это было страшнее самой болезни. Они видели в этом ритуал. «Мертвая вода», убивающая душу.
Вечером ко мне в контору пришел Елизар. Старик, обычно спокойный и рассудительный, мял шапку в руках и смотрел в пол.
— Андрей Петрович, худо дело, — прогудел он. — Народ ропщет.
— Пусть ропщет, лишь бы живой был, — отрезал я, протирая руки спиртом.
— Говорят, ты воду травишь. Что от твоей хлорки нутро горит, а молитва не спасает. Бабы шепчутся, что ты мор специально навел, чтобы людей извести и новых, бесовских, из глины налепить.
Я устало потер переносицу. Средневековье. Глухое, беспросветное средневековье, с которым я пытался воевать методами двадцать первого века.
— Собери бригадиров, — сказал я, вставая. — Всех. Сейчас же. На плацу.
Через полчаса у полевой кухни собралась толпа. Бригадиры, старшие артельщики, самые авторитетные мужики. Смотрели исподлобья, хмуро. Страх делал их злыми. Страх перед болезнью смешивался со страхом перед моими методами.
Я вышел к ним, держа в руке жестяную кружку. Рядом стоял чан с кипяченой водой, в которую Яков только что щедро плеснул обеззараживающего раствора. Запах хлора стоял такой, что щипало глаза.
— Слушайте меня! — мой голос разнесся над тихой толпой. — Вы боитесь. Я знаю. Вы думаете, я вас травлю. Вы думаете, я хочу вашей смерти.
Я зачерпнул кружкой воду из чана. Мутную, пахнущую химией.
— Эта вода — мертвая для заразы, — громко сказал я. — Но живая для человека. В ней нет тифа. В ней нет холеры. В ней нет смерти.
Я поднял кружку, как тост.
— Смотрите.
И на глазах у сотни людей я залпом выпил эту гадость. Горло обожгло химическим привкусом, желудок сжался в спазме, но я не поморщился. Перевернул кружку вверх дном, показывая, что она пуста.
— Я жив, — сказал я, вытирая губы тыльной стороной ладони. — И буду жить. И вы будете. Но только если будете слушаться.
Я прошел вдоль строя бригадиров, заглядывая каждому в глаза.
— С этого часа правила ужесточаются. Найду у кого грязную кружку — лишу пайки на два дня. Увижу немытые руки перед едой — плетей дам. Кто откажется идти в баню — вышвырну за периметр, в чумной лес. Пусть там со вшами договаривается и молитвами лечится. Мне здесь мертвецы не нужны.
Толпа молчала. Они видели, что я не упал замертво, что пена изо рта не пошла. Это подействовало лучше любых лекций о микробиологии.
— Разойтись! — рявкнул я. — И чтобы через час каждый барак блестел!
Но страх — ненадежный союзник. Он копится, как пар в котле, и ищет выход.
Утром рвануло у западных ворот, где стояли основные чаны в которых отстаивалась вода с хлоркой.
Группа из десятка мужиков, подстрекаемая каким-то пришлым кликушей, двинулась на чаны с кольями.
— Бей дьявольские котлы! — орал кликуша, тряся всклокоченной бородой. — Не дадим травить православных!
Они успели опрокинуть один чан. Драгоценный раствор, на изготовление которого ушли последние реагенты, растекся по снегу грязной лужей.
Я бежал туда, на ходу вырывая револьвер из кобуры, но Игнат оказался быстрее.
Он и пяток его казаков не стали стрелять. Они просто перехватили винтовки за стволы.
Удар приклада в зубы звучит глухо и мокро.
— Назад, сволочь! — рычал Игнат, работая прикладом как дубиной. — Ложись, гнида!
Казаки врубились в толпу бунтовщиков. Трещали ребра, хрустели носы. Никакой жалости. Никаких уговоров. Это было подавление бунта в чумном бараке.
Через минуту всё было кончено. Бунтовщики валялись в снегу, харкали кровью и стонали. Кликушу Игнат держал за шкирку, прижав коленом к земле.
— Что с ними, Андрей Петрович? — тяжело дыша, спросил он. — В расход?
Я подошел к опрокинутому чану. Посмотрел на растекающуюся лужу.
— В карцер, — тихо сказал я. — А потом — на самые грязные работы. Выгребные ямы чистить. И пайки лишить на три дня. Пусть подумают.
Я оглядел притихших зевак, которые собрались вокруг.
— Кто еще хочет бунтовать? — спросил я. — Кто хочет сдохнуть от тифа? Выходите! Я вам сейчас быстро устрою