— Людей надо, — сказал Игнат. — Охрану на кордон. Санитаров. Кто пойдет в чумной барак добровольно?
В комнате повисла тишина. Все понимали: идти туда — значит играть в рулетку со смертью.
— Я пойду, — сказал я. — Я врач. Я знаю, как защититься.
— И я, — неожиданно твердо сказала Анна.
— Нет! — рявкнул я. — Ты останешься здесь.
— Я пойду, Андрей, — перебила она ледяным тоном. — Ты не сможешь быть везде. Тебе руководить нужно, а не горшки выносить. А я… я женщина. Я смогу успокоить баб, которых будут стричь налысо. Они тебя с твоими солдафонами на вилы поднимут от страха, а меня послушают. А ты научишь меня как защититься от заразы.
Я смотрел на неё и понимал: не переспорю. В этой хрупкой дворянке стержень был титановый.
— Хорошо. Но без костюма защиты к больным не подходить. Яков, ты с нами? Нам нужны дезинфицирующие растворы. Хлорка, карболка, всё что сможешь синтезировать или добыть.
— Почту за честь, — кивнул студент.
— Степан, срочно письмо в город своим людям пусть хлорку скупают.
— Сделаю, Андрей Петрович.
Следующие три дня превратились в ад.
Поток беженцев хлынул внезапно, как прорыв плотины. Видимо, на заводах Демидова стало совсем невыносимо. Люди шли пешком, ехали на санях, ползли. Это была армия теней — изможденные, грязные, обмороженные. От толпы, скопившейся у нашего кордона, за версту несло тяжелым запахом немытого тела, гниющих ран и безысходности.
Мы развернули лагерь прямо в лесу. Архип пригнал плотников, и они за сутки сколотили длинные дощатые сараи, законопатив щели мхом. Буржуйки, сделанные из старых труб, раскалялись докрасна, но тепла все равно не хватало.
Я стоял у шлагбаума и смотрел на эту людскую массу. Десятки, сотни… Мужики с угрюмыми лицами, бабы с воющими на морозе детьми.
— Назад! — орали казаки Савельева, выставив пики. — Не подходить! Зараза!
— Пустите! Хлеба! — неслось в ответ. — Воронов добрый! Он спасет!
Они давили. Задние напирали на передних. Кто-то падал в снег и уже не вставал.
Я взобрался на телегу, служившую трибуной. На мне был костюм из плотной парусины, пропитанный смесью воска, дегтя и льняного масла, лицо закрывала маска, пропитанная уксусом и камфорой.
— Слушать всем! — мой голос, усиленный рупором, перекрыл гул толпы. — Я — Воронов! Я дам вам хлеб! Я дам вам тепло!
Толпа затихла, качнулась вперед.
— Но! — я поднял руку. — Вы принесли с собой смерть. Тиф. Вши едят вас заживо. Я не пущу смерть в мой дом!
Ропот пробежал по рядам.
— Кто хочет выжить — будет слушаться! — продолжил я жестко. — Мы построили бани. Вы будете заходить группами. Стричься наголо — обязательно! Одежду — в котел! Мы дадим новую, чистую. Кто спрячет тряпку — выгоню на мороз!
— Не дамся стричься! — заголосила какая-то баба в толпе. — Срам-то какой! Косу девичью!
— Срам — это в гробу лежать с косой, полной гнид! — рявкнул я. — Или стрижка и жизнь, или идите обратно к Демидову подыхать! Выбирайте!
Жестоко? Да. Но это сработало. Страх смерти пересилил стыд.
Конвейер заработал.
Это было страшное зрелище. В одной палатке сидели «парикмахеры» — дюжие мужики с ножницами для стрижки овец в точно таких же костюмах как и был я. Пол был устлан ковром из волос — русых, черных, седых, детских кудряшек. Волосы тут же сгребали и сжигали в костре. Запах паленого волоса смешивался с запахом карболки и дегтя.
Голые, дрожащие люди бежали по снегу в баню. Там их мыли жесткими мочалками с зеленым мылом, не жалея кожи. Анна, тоже в защитном балахоне, распоряжалась в женской половине. Я видел, как она утешает плачущих, как сама берет ножницы, когда у «цирюльников» дрожат руки.
Одежду мы варили в огромных чанах. Вода в них становилась черной и жирной. Вши всплывали пеной. То, что нельзя было спасти — полугнилые тулупы, тряпье — кидали в огонь.
Степан подвозил из лагеря тюки сукна, валенки, лапти. Мы одевали эту армию оборванцев в одинаковые робы, сшитые на скорую руку портными в лагере.
Но самое страшное было сортировать людей.
Я стоял на выходе из бани, как Анубис на суде мертвых.
— Чистый. В карантинный барак А.
— Температура. Сыпь. В лазарет.
Лазарет наполнялся быстро. Тиф косил людей без разбора. Лекарств у меня не было — только уход, покой, обильное питье, да хинин, который чудом добыл Степан, но от тифа он помогал слабо.
Я видел, как умирают люди. Видел бред, горячку. Видел глаза, полные ужаса.
— Андрей Петрович, — Яков тронул меня за плечо. Мы не спали уже вторые сутки. — Там… из города обоз пришел. Демидовский.
Я вышел наружу. У шлагбаума стояли богатые сани, запряженные тройкой. Но возница был мертв — замерз прямо на козлах. А в санях…
Там сидели люди в дорогих шубах. Приказчики, купцы, может, даже чиновники. Они бежали из зачумленного Тагила, надеясь купить себе жизнь за золото. Но тиф не берет взяток. Двое из них были уже холодными. Один еще хрипел, пуская кровавые пузыри.
— И этих… в «жаровню», — сказал я устало. — Шубы сжечь. Золото — в хлорку.
Зима на Урале стала белой, как саван. И черной, как дым погребальных костров, которые мы жгли каждую ночь за периметром карантина, потому что долбить мерзлую землю под могилы просто не успевали.
Мир вокруг нас рушился. Заводы стояли — некому было работать. Дороги опустели. Только к нам, на огонек «Лисьего хвоста», ползли те, кто еще надеялся выжить.
Я стоял у костра, глядя, как пламя пожирает зараженные вещи. Рядом встала Анна. Она сняла маску, и я увидел, как осунулось её лицо, как залегли тени под глазами.
— Мы держимся, Андрей, — тихо сказала она. — Уже третий день в чистой зоне нет новых заболевших. Вошь отступает.
— Держимся, — кивнул я. — Но какой ценой.
Глава 2
Мир сжался до размеров периметра лагеря, а время перестало измеряться часами — теперь мы считали его ударами пульса и количеством вынесенных тел.
Я шагал по утоптанному снегу между бараками, чувствуя себя космонавтом, высадившимся на чужой, враждебной планете. Мой