Никто не вышел. Страх снова победил. Но я понимал: это зыбкая победа. Я держал их за горло, но в их глазах я видел не благодарность, а ненависть. Я был для них не спасителем, а тюремщиком. Тираном, который заставляет их делать непонятные и страшные вещи.
И только в лазарете не было места для политики. Здесь была только война.
Барак, отведенный под «тяжелых», напоминал преддверие ада. Вдоль стен, в три ряда, стояли деревянные топчаны. На них метались в бреду, стонали или лежали в пугающей неподвижности люди. Запах здесь стоял такой, что даже хлорка не могла его перебить — запах разлагающегося заживо тела, пота, фекалий и сладковатый душок смерти.
Мы с доктором Арсеньевым работали как проклятые, сменяя друг друга каждые четыре часа, хотя сменами это назвать было сложно — мы чуть ли не падали там, где стояли, спали урывками и снова вставали.
Арсеньев, старый полевой врач, привыкший лечить кровопусканием и порошками, поначалу смотрел на мои методы с ужасом.
— Андрей Петрович, вы их уморите! — кричал он, когда я приказал поить больных соленой водой. — Им покой нужен, а вы в них литры жидкости вливаете!
— Это регидратация, коллега! — рычал я, вставляя очередному бедолаге в рот деревянную трубку, через которую мы вливали раствор поваренной соли и сахара. — Они умирают не от жара, они высыхают! Кровь густеет, сердце встает! Вода — это жизнь! Пей, черт тебя дери!
Я заставил его разделить потоки. В одном углу — «подозрительные», в другом — с подтвержденной сыпью, в третьем — выздоравливающие. Никакого смешения. Халаты менять при переходе от грязных к чистым. Руки мыть до мяса.
Но главным шоком для всех была Анна.
Сейчас она вошла в барак тихо, в таком же грубом халате, как и мы, с волосами, спрятанными под плотную косынку. Без лишних слов стала поить больного соляным раствором, так, как до этого делал я.
Рабочие, лежащие на нарах, переставали стонать и вылупляли глаза. Барышня! Дворянка! Родственница Демидовых!
— Анна Сергеевна, — Арсеньев попытался отобрать у нее поилку. — Оставьте! Не ваше это дело! Позовите санитаров!
— Санитары заняты, они трупы выносят, — отрезала она, не поднимая головы. — А этим пить надо! Отойдите, доктор, вы мне свет загораживаете.
Я наблюдал за ней украдкой. Видел, как дрожат её руки, когда она вставляет трубку в рот больному. Но она не уходила.
Через час я не выдержал. Подошел, перехватил её руку.
— Иди домой, — сказал я тихо.
Она подняла на меня глаза. В них было столько усталости, что мне стало страшно.
— Я нужна здесь, Андрей.
— Ты валишься с ног. Ты сейчас сама станешь пациенткой. Иди спать. Это приказ.
— К черту твои приказы, Воронов, — прошептала она, вырывая поилку. — Я не уйду. Там, снаружи, я схожу с ума от страха. А здесь… здесь я хотя бы что-то делаю.
Она вернулась через час. Просто зашла и снова встала к больным, подавая воду, протирая лбы уксусом, шепча какие-то ласковые, бессмысленные слова умирающим.
Так наступила ночь самого страшного кризиса.
В дальнем углу умирал мальчишка лет десяти, сын одного из беженцев. Тиф сожрал его за три дня. Он горел, бредил, звал мамку, которой уже не было в живых.
Арсеньев не отходил от него ни на шаг. Он вливал в него лекарства, делал компрессы, слушал слабеющее сердечко. Старик привязался к этому мальцу, видел в нем, наверное, своего внука.
Под утро мальчик затих. Арсеньев долго слушал его грудь, потом медленно выпрямился и уронил поилку на пол.
— Всё, — сказал он пустым голосом. — Нет больше…
И вдруг он закричал. Страшно, по-звериному. Схватил кружку, швырнул её в стену. Потом начал рвать на себе халат.
— Будьте вы прокляты! — орал он, брызгая слюной. — Будь проклята эта наука! Это бессилие! Мы никого не спасаем! Мы просто смотрим, как они дохнут! Мясники! Мы мясники!
Он осел на пол, закрыв лицо руками, и затрясся в рыданиях. Истерика. Нервный срыв. Заразная штука, похлеще тифа. Больные начали поднимать головы, в бараке нарастал гул паники.
Я подскочил к нему. Схватил за лацканы, рывком поднял на ноги.
— Замолчи! — рявкнул я.
Он не слышал. Продолжал выть, размазывая слезы по щекам.
Размахнувшись, я ударил его по лицу ладонью. Жестко, наотмашь. Голова старика мотнулась.
Он замер, глядя на меня ошалелыми глазами.
— Воды! — крикнул я Анне.
Она подбежала с кувшином ледяной воды и, не раздумывая, плеснула Арсеньеву в лицо.
Старик судорожно вздохнул, закашлялся, вытирая мокрое лицо. Безумие в глазах сменилось осмысленным стыдом.
— Андрей Петрович… я…
— Слушать меня! — я говорил тихо, но каждое слово вбивал как гвоздь. — Нет времени на сопли. Нет времени жалеть себя. Мальчика не вернешь. Но вон там, — я ткнул пальцем в соседний ряд, — лежат еще двое. Кузнец и девчонка. У них кризис. Если мы их сейчас упустим — они уйдут следом за пацаном. Ты понял меня, доктор?
Арсеньев выпрямился. Дрожащими руками поправил очки.
— Понял. Да. Я… я готов.
— Анна, раствор соли! Быстро! Арсеньев, бери хинин! Работаем!
Мы провели у постелей «тяжелых» остаток ночи. Мы буквально держали их зубами на этом свете. Вливали жидкость, обтирали снегом, когда жар зашкаливал, грели грелками, когда начинался озноб. Мы боролись за каждый вдох, за каждый удар сердца.
Я не чувствовал рук. Спина горела огнем. Где-то на грани сознания маячила мысль: «Боже, дай мне просто упасть и умереть».
Но когда серый рассвет просочился сквозь мутные окна барака, кузнец открыл глаза. Мутные, слабые, но живые.
— Пить… — прошептал он.
Я опустился на табурет рядом с койкой, чувствуя, как ноги превращаются в вату.
Рядом, прислонившись к стене, сползала на пол Анна. Она была серая от усталости, халат в пятнах, волосы сбились.
Я посмотрел на неё. Она встретила мой взгляд. И в её глазах, обычно таких мягких и испуганных, я увидел что-то новое.
Там не было больше страха. Там, в глубине расширенных зрачков, застыла холодная, звенящая сталь. Сталь, которую закалили в аду тифозного барака, в грязи и смерти.
— Живой? — спросила она одними губами.
— Живой, — кивнул я.
Она слабо улыбнулась и закрыла глаза, проваливаясь в сон прямо на полу, среди стонов и запаха хлорки.
Я понял тогда: мы выстоим. Мы пройдем через это. Потому что теперь