— Извиняйте, гражданин. Я занят...
Я отправился к Дьяконову. Тот, выслушав меня, сказал:
— Ты, конечно, был прав. Но оба вы — никудышные «дипломаты». Знаешь, в чем твоя ошибка? В том, что забыл про Ленина. «О революционной законности». Пусть,конечно, не по данному конкретному поводу, а вообще. Тебе бы доказать, что твоя роль — революционная законность. По Ленину. И все встало бы сразу на место! Ты полное собрание сочинений Ильича выписал?
— Н-нет...
— Завтра же выпиши. Какой же ты большевик, если у тебя на книжной полке сочинений Ильича нет. Чем ты вообще в жизни и работе будешь руководствоваться? Циркулярами? Ладно, иди с миром...
...Прошло три недели. Однажды я получил отношение из округа. Прокурор писал:
«...По жалобе, принесенной на вас секретарем Святского райкома РКП (б) товарищем Туликовым, произведена проверка. Ваши действия правильны».
А еще через пару дней в камере появился сам Туляков. Он... сиял.
— Ну, дорогой товарищ, и дали же мне из-за тебя жару! Оказывается — ты был прав! Забудь! И знаешь что? Есть у меня идея одна... Сможешь сделать для районного актива доклад о революционной законности? Ну что там к чему и так дале... Кому, что и за что положено и прочее...
— И кому чем положено заниматься?
— Само собой! Только шибко функционалку не разводи. Райком есть райком! Понимаешь?
— Понимаю... Попробую справиться...
— Справишься! Законник! Вас бы с Пахомовым спарить, предриком нашим.
— Тут — другое дело, Семен Петрович...
— Да я просто так! Думаешь, секретарь райкома совсем из ума выжил? Значит, приготовь тезисы доклада. Обсудим на бюро и — давай!
Мне хочется улыбнуться: все-таки получается — «твой, дескать, верх, а моя макушка».
Вскоре в селе Святском состоялся первый от сотворения мира доклад: «Революционная законность и ее классовая сущность». А Туляков после доклада сказал:
— Здорово! Я тебя с первого взгляда наскрозь понял: этот не подведет!
Милый человек и превосходный коммунист все же не мог обойтись без «макушки».
Скоро его послали учиться в краевую совпартшколу...
Онисим Петрович
На дворе — июль. Жаркий и солнечный. Хозяйка стала вывешивать на воздух перины и обнаружила на кровати, под матрацем, забытый женой дневник. Подала его мне.
«...Вот уже пятый месяц, как я в Святском. Мужа целыми неделями не бывает дома. Решила работать. Завтра пойду в районе. Пусть назначают учительницей, куда-нибудь верст за двадцать-тридцать. Прямо стыдно сидеть без дела!»
Я .вспоминаю. В один прекрасный день, месяца полтора назад, жена явилась торжествующая.
Объявила:
— Столоваться будешь у вдовы Ремешковой. Я уже с ней договорилась...
— Позволь, а ты?
— Еду учительницей в Бутырку... Уже получила назначение.
— Может быть, следовало сперва потолковать со мной?
— Это бесполезно.
Рассвирепевший, отправился в районо.
— Ты что же вытворяешь, Рукавишников?!.
— А что я могу поделать? Твоя с моей сговорилась и еще судьиху вовлекли... А у меня девять учительских вакансий. Ну, рассовал их неподалеку и поближе одну к другой... Моя так еще обещалась пожаловаться в окружком, если не дам назначения. Говорит: «Советская власть дала женщине равноправие и стоит на страже ее интересов! Кончилась тирания мужа!..». Врет, как по-писаному! Она твои тезисы доклада читала.
Я пошел к Дьяконову. Виктор Павлович сказал со вздохом:
— Они после твоего доклада совершенно ошалели. Мужья жалуются: ни днем ни ночью не подступись… Я сам уцелел только потому, что у Верки трое ребят. А то всенепременно бы и я «овдовел».
Прочитав вышеприведенные строчки дневника, я сунул тетрадь между книг и поплелся в камеру. Поеду куда-нибудь. В Большаковском районе убийство.
От Святского до смежного райцентра Большаково сорок верст. Если не считать промежуточной деревеньки со странным названием Маргары, все эти сорок — сплошное безлюдье.
Дорога широкая, изрытая бесчисленными колеями свертков и объездов, проложена прямо по солончаковой степи. Весной — грязь по ступицу. Летом до самого горизонта тянется сухая бесплодная пустыня, покрытая трещинами белесого солончака. Лишь кое-где чахлая, мутная от пыли прозелень подорожника...
Нет здесь ни буйных сибирских трав, ни ярких красок кустарника-ягодника, и на добрых двадцать верст не