— Вбейте вот в это бревно гвоздь наполовину. Товарищи, найдется гвоздь?
От сгрудившихся вокруг нас милиционеров отделились двое, побежали к сараю и вернулись с большим гвоздем и молотком.
— Вот сюда вбейте. На уровне глаз...
Ну, держи серьезный экзамен, товарищ народный следователь.
Пять шагов... восемь... Еще два... и еще два.
Браунинг три раза выбросил легкий дымок. Из трех одна да найдет гвоздевую шляпку.
Так, есть! Гвоздь вбит пулей. Милиционеры смотрят на меня, широко открыв глаза.
— Да милый ты мои человек! — вдруг в неистовом
восторге кричит начмил.— Да где ж такое видано? Видал стрелков, видал! Но то из винтовки! А тут из такой пукалки! Ура товарищу следователю! С таким не чай пить — водку! Смирнов, Рязанцев, Тропинин! Тащите его ко мне! Арестовать его, артиста!
Как я ни упирался — день пропал. Пришлось пить водку. И пить так, чтобы — ни в одном глазу, как говорится. Единственный глаз Шаркунова все время наблюдает. Внимательно и хитро...
Домой меня доставили на лошади начальника милиции. Шаркунов провожал и все время спрашивал:
— Как самочувствие?
— Отлично... Завтра утром — не забудьте — дознания на просмотр...
— Слушаюсь! Ну и орел!.. Так, говоришь, всю гражданскую — на фронтах? Три раза ранен?
— Дважды ранен и тяжело контужен... Да уезжай ты, сделай милость!
Утром следующего дня Шаркунов предстал перед моим столом в сопровождении своего помощника с пачкой дознаний. На замечания щелкал каблуками, позванивая шпорами, приговаривал:
— Слушаюсь, товарищ следователь! Будет исполнено, товарищ следователь!
На третий день вернулся из района секретарь райкома товарищ Туляков. Он оказался прихрамывающим человеком средних лет, с простым крестьянским, но не бородатым, а гладко выбритым лицом. На пиджаке в большой шелковой, вишневого цвета розетке — орден Красного Знамени.
— Садись... Семью не привез?
— При первой возможности... Думаю на будущей неделе дать телеграмму. Вот только мебелишкой кой-какой обзаведусь...
— Значит, не сбежишь... Не сбежишь? Фронтовик?
— Фронтовик. Не сбегу.
— Дел много. Ох и много дел! Вот тут я тебе накопил...
Он хлопает ящиками письменного стола и вынимает одну за другой бумаги с размашистыми резолюциями.
— Это из Глазовки. Там председатель сельсовета совсем закомиссарился. Орет на людей, кулаком стучит по столу. Проверишь и доложишь. А вот из Леоновки. Тут, видишь, дело хитрое: послали мы туда недавно новогo учителя, а он с кулачьем схлестнулся. Вместе пьянствуют, школа по неделям закрыта. Наведи следствие. А здесь из Бутырки пишут: водосвятие устроили, черти! Арестуй попов и доставь сюда! Ну, тут таловские сообщают и тоже об учительнице: с парнями шашни затеяла! Любовь на полный ход, парни из-за нее разодрались, а дело стоит. Поезжай и сделай строгое внушение. Если нужно — хахаля арестуй и привези сюда. Подержим в РАО. Пусть охладится.
— М-да...
— Что? Испугался? Не робей — поможем!
— Да нет... Работы я не боюсь.
— Вот и хорошо. От работы сколь ни бегай — она тебя все одно сыщет... Ну, поедем дальше: в Хомутовке сельсоветчики секретаря сняли. Красного партизана. Якобы — неграмотный. А приняли секретарем кулацкого сынка. Тут, брат, дело политическое. Нужно со всей строгостью закона... Да ты что на меня уставился?
— Ничего, я слушаю. Продолжайте.
— В Ракитине попову дочку изнасильничали. Ну это ерунда, потом можешь заняться, когда освободишься!
Я прочитал заявление поповны об изнасиловании и положил в свой портфель. Остальные бумажки сложил стопочкой и оставил на столе.
— Все эти материалы, Семен Петрович, принять к производству не могу.
— Как? Что ты сказал?
— Говорю, что эти бумаги не могу принять...
— Это почему же, дорогой товарищ?
— За отсутствием признаков уголовно-наказуемых деяний.
— Да ты что — в уме?!
Туляков встал из-за стола. На лице его отобразились поочередно: удивление, злость, гадливость...
— Так вот кого нам прислали?! Так, так... Значит, классового врага защищаешь, а советская власть тебя не касаема? Пущай, значит: на местах дис-креди-ди… дискредитуют, а ты будешь поповну оберегать? Так я вас понимаю?
— Нет, не так, Семен Петрович.
Сколько ни пытался я объяснить ему роль и значение народного следователя, который был в то время в райцентрах фигурой автономной и осуществлял некоторые прокурорские функции, Туляков оставался непоколебимым. Глаза его смотрели на меня открыто враждебно. А когда я напомнил, что для разбора аморальных поступков низовых работников советской власти в районе существует инструкторский аппарат райкома и аппарат РИКа, в его взгляде отразилось нечто новое... Так смотрят на безнадежно потерянного.
Из