Секретарь моей камеры, семнадцатилетний Игорь Желтовский, часто выражает свои мысли высоким штилем.
— Должен вам сказать,— хмуря лоб, говорит Игорь,— на Большаковской дороге ботаника абсолютно не произрастает.
Я люблю Игоря. Он из беспризорников, воспитывался в детдоме. Я познакомился с ним, ведя следствие о растрате, совершенной детдомовским завхозом. Мне понравился начитанный, сообразительный паренек, и я привез его в район, устроил сперва делопроизводителем РАО, а потом взял к себе Секретарем.
Он очень впечатлителен, честен и романтичен. Да, Игорь прав. Ни черта на Большаковской дороге действительно не «произрастает». Долго-долго трясешься в скрипучем ходке, а вокруг все та же солончаковая пустошь...
Сбоку от повозки медленно плывут, один за другим, вразброд поставленные на твердых кусочках земли телефонные столбы. Это уже от нового: телефон установила молодая советская власть. Но сохранились еще и черно-белые полосатые «версты» — пережитки не столь давнего прошлого. Иногда у околиц попадаются даже уцелевшие черно-белые шлагбаумы...
Солончаки, солончаки... Вспорхнет с обоженной солнцем земли пигалица с косичкой на лиловой головке, встретится сидящий на столбе нахохленный кобчик... Вот и вся большаковская «зоология», как выразился бы Желтовский...
Так на все сорок верст. Про сорок современных автомобильных километров шоферы говорят: «раз плюнуть!» Сорок гужевых верст образца двадцатых годов — вдосталь наплюешься!
Своей лошадью я еще не обзавелся. Риковский конюх, запрягая мне откормленного коня рыжей масти и узнав, что я поеду без возницы, сказал:
— Хвалить коня не буду. Не мерин, а наказанье восподне! До того ленив, што, тоись, ни один начальник на ем не ездит... Наплачешься... Но других на конюшне нет. Все в разгоне.
Конюх посоветовал мне запастись двумя кнутами. Я не послушался и прихватил лишь один. Солидный, добротный, с длинным березовым кнутовищем. Вполне серьезное орудие для увещевания любого уросливого копытного.
Но когда я, выехав за околицу села, предварительно погрозил этим орудием, рыжий лишь презрительно фыркнул. Эва, мол, чем пугаешь! Мы и не такое видали. И побежал легкой рысцой.
Считая аллюр недостаточным, я намотал вожжи на левую руку, а правой вытянул коня по жирному, лоснящемуся крупу.
Мне думалось, что последует рывок, и мы помчимся сейчас с бешеной скоростью — верст пятнадцать» в час. Я даже напрягся, приготовился удержаться. Однако результат получился совсем неожиданный: мерин снова фыркнул, издал неприличный звук, отравив вонью воздух, и... остановился, как вкопанный.
О последующем я всегда вспоминал неохотно. Постояв минут десять, жирное животное, взмахнув башкой, словно в назидание мне, спокойно тронулось вперед. Гнусный лентяй плелся шагом, еле передвигая ноги, и когда мы выбрались на солончаковый большак, солнце уже основательно скатилось к западу. На ближайшем верстовом столбе была намалевана дегтем пятерка… Итак, впереди тридцать пять верст, непредвиденная ночевка в Маргарах и потерянный день завтра. Было от чего рассвирепеть.
С новым потягом бича мерин опять встал на месте и продолжал стоять в полнейшем спокойствии все время, пока я мочалил кнут о его, подбитую толстым слоем сала рыжую шкуру.
Он был безучастен. Вероятно, крутившиеся вокруг мухи доставляли ему больше неприятности. От мух он хоть отмахивался хвостом...
Но когда пополам переломилось кнутовище и я швырнул бесполезные обломки на дорогу — рыжий ожил. Он покосил глазом на лежавшие в пыли остатки кнута, задрал башку к небу и вдруг, оскалив желтые зубы, несомненно торжествующе заржал...
Выломать хворостину здесь, на голом солончаке, было негде. Мерин трубил победу. Я признал поражение.
Подвязав вожжи к облучку, я достал из портфеля тощее милицейское дознание «Об обнаружении трупа с признаками насильственной смерти в деревне Плескуновке» и при свете последних лучей заходящего солнца погрузился в чтение.
Дело было обычным. Убийство в пьяной драке, по случаю очередного престольного праздника.
Заурядное дело. Но для следователя крайне «неблагодарное».
Найти преступную руку, нанесшую смертельный удар в общей свалке*— нелегкая задача.
Предстоял десяток диалогов такого рода:
— Так, значит, вы невзначай убили в драке Смирнова?
— Да кто ё знат? Може я, а може и не я. Почитай, тверезых никого не было. Ну и я... тоже на ногах плохо держался.
~ Так если вы на ногах не держались, как же могли добежать до телеги, снять ее с передка и выдернуть курок, которым была нанесена смертельная рана Смирнову?
Известное дело — не мог! Куда там бегать! Камнем, однако, мог...
— Установлено, что смерть последовала не от удара камнем, а от удара тележным курком.
— Само собой... Докторица сказывала — курком. Камнем-то не убьешь. Вот рази что по виску ахнуть...
— А вы камнем били Смирнова?
— Може бил, а може и не бил... не помню...
— Так кто же убил Смирнова?
Сакраментальный вопрос. Из пяти-шести подозреваемых ни один не ответил: «Я убил». Но и ни один не скажет: «Я не убивал».
— Кто ё знат... Темень была, ночь, одно слово. Кто кого сгреб, того и лупил... всей околицей дрались... Не помню, разрази меня гром! Истинный Христос — не