Мать тоже проснулась, но она уйдет на работу немножко позже, чем я. Мне надо еще зайти за дядей Петей. Он теперь живет у тети Нади Банковской. Породнились мы все-таки. Свадьба была тихая, незаметная. Так дядя распорядился. Выпили гости одну бутылку вина и разошлись, а дядя в инвалидной коляске поехал на новое место жительства.
Верки Прасковьевой на свадьбе не было. Она теперь выросла длинная-предлинная, ходит в военной форме, работает старшей медсестрой в военном госпитале. Важная стала. Со мной вслух не здоровается, только кивает слегка.
Я выхожу на крыльцо. Солнце светит по всей Ямской, поблескивает в Ушайке. Пахнет тиной, водой, свежестью. На лавочке сидит бабка Федоренчиха, в стеклянной банке у нее плавают в воде аппетитные комочки серы.
— Берите, милашки, по рублю комочек, сера лиственная, сладкая! — певуче выкрикивает Федоренчиха. Но покупателей немного. Подбежит мальчишка, сунет бабке в руку горсть мелочи, схватит серу, умчится, Бабка продолжает выкрикивать. Она ничуть не изменилась, дальше стариться ей уже некуда, вот она и осталась такой же, как была.
Дядя Петя и без ног боевой, неугомонный. Тетя Надя сначала боялась за него. У него есть пистолет — именной, с гравированной надписью, подаренный командиром части. Когда дядя переехал к Банковской, она заперла пистолет в комоде, а ключ спрятала. Дядя сказал ей по этому поводу:
— Глупышка! Шлепнуться и там я мог, после госпиталя. Очень надо!
С первых же дней он начал ремонтировать особняк: Банковской. Как-то ухитрялся влазить на лестницу, пилил, прибивал доски. Ограду всю обновил. Сделает, отъедет на своей коляске, любуется:
— Так и здоровому не сделать... .
А сам между тем писал письма военкому и на фабрик протезов. Одна культя у него несколько длиннее другой, так он решил к ней приспособить протез и научиться ходить на костылях. И вот сделали ему протез по особому заказу, военкомат в этом помог. Больно было дяде, когда он впервые пошел на культе и на костылях. Но он только ругался чуть слышно и продолжал свои тренировки. К теплу уже стал ковылять. Мы даже однажды в выходной сходили с ним вместе на базар. Правда, по дороге он несколько раз садился на лавочку, отдыхал. Я должен был на толкучке себе купить ботинки, а еще я надеялся, что, может, случайно туда принесут часы Эндельман-Козельской. Ботинки мы купили, а часов на толкучке не было. Мы уже хотели идти обратно, когда заметили в углу базара, в том месте, где когда-то Дюба в свою веревечку обыгрывал простаков, заманчивую надпись: «Цирк».
Вот это да! Опять у нас в городе цирк появился. Только цирк этот странный: палатка вроде цыганской, туда больше двадцати человек не поместится.
Мы обошли палатку кругом. У заднего входа ругались два человека; увидели нас и юркнули в палатку. Тут и звонок прозвенел.
Мы купили билеты и пошли через главный вход в этот необыкновенный цирк. Никакой арены нет, вместо скамеек несколько длинных досок на пеньки положены, а перед ними — небольшое возвышение, вроде эстрады, наспех сколоченное из неоструганных досок. Двое, которые только что ругались позади цирка, установили столик, а из него женская голова высунулась. Пожилой дядька прокашлялся и объявил:
— Единственный в мире уникальный номер — живая голова!
Стал он этой голове разные вопросы задавать: сколько ей лет, как она себя чувствует и все такое. Спросил:
— Скажите, вы еще не замужем?
А голова хриплым голосом отвечает:
— Никто не берет!
Дядька повернулся к публике:
— Скажите, нет ли среди вас желающих на ней жениться? — и захохотал, как сумасшедший. Среди публики тоже два-три человека захихикали. А чего смешного? И разве я не вижу, что столик этот зеркалами обставлен? Женщина за зеркалами сидит, голову в дыру высунула. Разве так этот номер делать надо?! Я видел такой номер в настоящем цирке, там столик закрыт черным бархатом, и зеркала установлены так, будто под столиком пустота, а здесь все заметно. Может, только простачки деревенские ничего не поняли, а нам с дядей все ясно. Ладно. Утаскивают они эту глупую голову обратно, и мы из вежливости немножко им хлопаем в ладоши, думаем, может дальше лучше будет. И тут выходит другой дядька, помоложе, и выводит на веревочке облезлую тощую обезьянку. Она вся дрожит от холода, озирается, рвется со сцены обратно за кулисы. А он тянет изо всех сил. Вытянул на средину, кудри себе пригладил и говорит:
— Обезьяна макака, зовут Яшка, питается хлебом, овощами, очень любит орехи, конфеты, сахар. Желающие могут угостить обезьянку, и вы сами убедитесь, что она ест.
Кто-то дал ей пряник, и она его съела.
А кудрявый этот:
— Не стесняйтесь, граждане публика! Давайте еще!
И тут могучего вида: мужчина басом сказал:
— Ты лучше покажи, что она умеет! Жрать — это и без дрессировки можно, ты меня на сцену выведи, дай мне кирпич хлеба, я тоже его за раз проглочу, без всякой тренировки!
Кудрявый взъерепенился:
— Вы темный, некультурный человек! Вы не знаете, что такое искусство! Представление окончено!
Тут