Я поблагодарил его и заверил, что корабли будут доставлены в согласованное время. Сталин поручил мне связаться с комиссаром внешней торговли Микояном, который должен был урегулировать этот вопрос.
Сталин был вежлив и дружелюбен. На следующий день в «Правде» и «Известиях» на первой полосе на первом месте был репортаж на две колонки о моем прощальном визите к Сталину.
На следующий день я вновь посетил Микояна, и он с любопытством спросил меня, как мне удалось попасть к Сталину и «уговорить» его предоставить Финляндии 20 тысяч тонн зерна. «То, что обещано, будет выполнено. Решено не вывозить зерно до нового урожая, но если Сталин это обещал, то все в порядке. Когда вам нужно зерно?» После моего ответа, как только это будет возможно, Микоян обещал дать соответствующие указания. Вопрос решался настолько срочно, что весь объем зерна прибыл в Финляндию, когда началась война между Германией и Советским Союзом.
«Все это дело решено и организовано лично Сталиным, – писал я своему министру. – Далеко идущие или политические выводы из этого вряд ли стоит делать».
«Я со своей стороны удовлетворен, – добавил я. – Во время моего прощального визита мне обещали 20 тысяч тонн зерна вместо медали, как большинству уезжающих дипломатов».
В Финляндии об этом случае ходили самые разные слухи. Утверждалось, что Сталин пытался нас подкупить. Эти сообщения, как я узнал позже, вызвали недовольство русских. Я не одобряю такую интерпретацию в Финляндии. Конечно, обещание Сталина было – и должно было быть – признаком его благосклонного отношения к Финляндии. Но он слишком умный человек, чтобы считать, что с помощью таких мелочей можно достичь большого успеха. Он также прямо упомянул о поставках в ответ судов из Финляндии, и я заверил его, что они будут осуществлены.
3 июня я вручил свои отзывные грамоты председателю Президиума Верховного Совета СССР – президенту СССР Калинину в его кабинете в Кремле. Разговор был поверхностный, без особого содержания.
На следующий день я с женой вылетел из Москвы в Стокгольм. В аэропорт нас сопровождали несколько дипломатов. Они преподнесли моей жене чудесный букет цветов. Из германского посольства пришли посол граф фон дер Шуленбург, советник и посланник фон Типпельскирх, советник Хильгер и еще один сотрудник, от посольства Италии – посол Россо и советник, от посольства Швеции – мой ближайший друг и товарищ в дипломатическом корпусе посланник Ассарссон, военный атташе подполковник Флодстрём, советник Нюландер и атташе Эстрём, от датской миссии – временный поверенный в делах, советник Олуф и жена отсутствующего посла Болта-Йоргенсена. Норвежское посольство было закрыто по распоряжению советского правительства. Присутствовали также начальник протокола Комиссариата иностранных дел Барков, а также сотрудники нашей дипломатической миссии – временный поверенный в делах Хюннинен, полковник Люютинен и советник Нюкопп. В самолете с нами были верные представители государственной полиции до последней промежуточной посадки в Риге, где мы с супругой на прощание помахали им рукой.
Моя дипломатическая деятельность была завершена.
Не могу отрицать, что мое пребывание в Москве было интересным. Если бы моя задача не была столь трудной, пребывание в старой «святой Москве» вознаградило бы меня за все. У меня была возможность наблюдать вблизи подлинную реальную политику великой державы, особенно политику такой великой державы, как Советская Россия, по отношению к соседним малым государствам, и все это в то время, когда советская политика была наиболее активной.
Что же на самом деле происходило в этой огромной стране, в этой части земли, которая остается загадкой для нас, жителей Запада? Все прочитанные описания были поверхностными и не давали никакой ясности относительно того, что происходило в глубинах. Как мог этот огромный экономический и социальный эксперимент увенчаться успехом? Во время моего пребывания там мне нужно было сделать так много дел и преодолеть так много трудностей, и это отнимало у меня много времени и внимания и занимало мои мысли. Тем не менее я пробыл в Москве недостаточно долго, чтобы получить полное представление о правительственных, этнических и социальных условиях в Советском Союзе.
Мы остановились в Стокгольме на несколько дней, чтобы встретиться с друзьями и знакомыми, а 12 июня вылетели в Хельсинки. В Турку я заявил репортерам газет, что считаю свою задачу в Москве выполненной и поэтому хочу вернуться домой.
Мы покинули Москву в последнюю минуту, за 18 дней до начала войны между Германией и Советским Союзом. 22 июня Германия напала на Советский Союз. В войну была втянута и Финляндия. Такое развитие событий можно объяснить только суровым Московским мирным договором, заключенным 15 месяцами ранее, и решающим фактором стала непоколебимая вера, что Германия, обладая огромной военной мощью, победит Россию в очень короткие сроки.
Мое понимание финской политики и отношений с Советским Союзом, а также военного потенциала Советского Союза и вероятного хода событий, которые я здесь изложил, привело бы к выводу, что Финляндия должна оставаться вне войны и попытаться исправить самые жесткие условия Московского мира путем переговоров без войны. Нападение Германии на Советскую Россию, которое Гитлер осуществил бы даже без нашего сотрудничества, безусловно, было бы для нас выгодно, но только в том случае, если бы мы сами не вступили в войну.
Конечно, можно задаться вопросом: была ли вообще возможна такая политика в тогдашних обстоятельствах? Самой большой трудностью, несомненно, было глубокое недоверие к Советскому Союзу, царившее по всей Финляндии. Но нельзя сказать, что такая политика вообще не имела бы шансов. Она наверняка нашла бы поддержку в социал-демократических кругах. В совместном заявлении центральной организации рабочих, опубликованном 20 июня 1941 года, говорилось: «Рабочие считают важным, чтобы страна воздерживалась от любой оппортунистической политики и стремилась сохранить свой прежний нейтралитет». 16 июня 1941 года после беседы с президентом парламента Хаккилой, который позже стал сторонником войны, я записал в своем дневнике: «Хаккилла также придерживался мнения, что нам следует держаться подальше