Луна почувствовала себя так, точно проглотила камень.
– Ты не сможешь.
– Думаешь? Я тут в последние месяцы кое-что нарыл на это семейство. Побочный проект, так сказать.
Прежде в смехе отца не было такой жестокости.
– Пустые угрозы, – заявила она, хотя совсем не была уверена, так ли это. В горле пересохло.
Он продолжал, словно не слыша ее:
– Когда ты закончишь школу, мы переедем в Пало-Альто. Этот дом продадим. Ты больше не вернешься сюда и забудешь о его существовании.
* * *
Около четырех утра Луна, крадучись, выскользнула за дверь. Чтобы идти через лес, было слишком холодно, так что она взяла машину, оставив ее в квартале от въезда на Белладонна-корт.
В доме семейства И было темно. Обойдя дом, она подошла к окну, из которого недавно выпрыгнула.
Луна постучала в стекло пальцем. Ничего. Тогда она забарабанила костяшками пальцев, а после кулаками. Когда она звала Хантера по имени, она уже все поняла. Ей не ответят, потому что в доме никого нет.
Куда они могли деться?
Коди И
Книга предупреждала: надо быть готовым. Или скорее Нефрита, которая говорит, хотя это невозможно, предупредила его.
Но он был не готов. Его состояние описывалось множеством других слов: он был сердит, напуган, не верил, что это происходит на самом деле. А еще он устал, и ему было грустно.
И жарко. Мать велела надеть на себя много одежды, чтобы освободить место в чемоданах, так что Коди сидел на заднем сиденье пухлый, как зефирный человечек.
В кармане спортивной куртки завозилась Нефрита. Он спрятал там кусок морковки, и крольчиха, должно быть, нашла его. Слышно было, как она хрустит. Хоть кто-то счастлив.
Стояла глубокая ночь. Ни в одном окне не горел свет.
– Куда мы едем? – спросил он, но ответа не получил.
Отец затормозил у первой попавшейся автозаправки.
– Мне нужно в туалет, – объявил Хантер и распахнул дверцу прежде, чем кто-то успел ему помешать. И исчез в тенях под фонарем.
Коди услышал, как мать раздраженно вскрикнула. Схватив нанизанные на нить маленькие деревянные бусины, она стала перебирать их, касаясь каждой большим пальцем. Коди слушал, как они щелкают: щелк, щелк – точно отсчитывают время.
Ему показалось, что у подголовника отцовского сиденья блеснул огонек светлячка. Ну и ну. Разве зимой светлячки летают? И тут же позабыл о нем. На заднем сиденье лежал сложенный лист бумаги. На нем маркером жирными буквами было написано: КОДИ.
Он развернул его. Из складок выпал браслет брата, аккуратно срезанный. Увидев его, Коди задрожал от страха. Зачем Хантер снял его? Он должен был носить его вечно. В ушах у него зазвучало: что-то не так. И он прочел письмо:
Коди,
прости, что я не могу остаться и что не могу взять тебя с собой. Когда-нибудь мы обязательно встретимся.
Я люблю тебя.
Хантер
Вытянув шею, он посмотрел в окно. Брата нигде не было видно.
Он вспомнил, как Хантер учил его смелости. Дышать глубже, если тебе страшно. А еще вспомнил слово «спонтанно».
– Я тоже хочу в туалет. – Коди открыл дверцу.
– Я отведу тебя. – Мать отстегнула ремень.
– Нет-нет, я к Хантеру, я его вижу. – Он выпрыгнул из машины. И побежал.
Хантер И
Ветер тут же впился ему в горло, и каждый вздох ранил все больнее. На Хантере было надето столько, что замерзнуть он не мог при всем желании. Очевидно, ветер хотел, чтобы он страдал.
Хантер знал путь назад, но ночное небо навалилось на него всей тяжестью, он стучал зубами и оттого добирался куда дольше. Когда вдохи превратились в глотки воздуха, он перешел на шаг. Надо добраться. Очень надо. Шаг, другой. Он подтянул лямки рюкзака, чтобы подольше сохранить тепло.
Хантер вспомнил о записке, оставленной в багажнике машины и привязанной к аккуратным пачкам денег.
Вот вам 28 тысяч моих сбережений. Платите долг.
(Я не украл их, если что.)
Хантер
Оценят ли родители? Вряд ли. Но, по крайней мере, он знает, что они стали намного ближе к свободе.
И записка для Коди: при мысли о ней у Хантера защипало в глазах. Не думать об этом. Не сейчас. Позже, когда можно будет остановиться и оплакать потери, он забьется куда-нибудь в темную пещеру и поплачет. Потом.
Начало светать. По привычке сперва он направился по адресу дом семь, Белладонна-корт. Домой. Сколько бы он ни силился думать иначе, это место было его домом.
Распахнутая входная дверь поскрипывала на петлях. Всюду горел свет, все занавески были отдернуты. Окна заливали мир теплым желтым свечением. Хантер ясно видел, что происходит в гостиной.
У телевизора кто-то ходил. Хванг.
Хантер пригнулся. Следовало бы заметить незнакомый седан, припаркованный поперек двух парковочных мест. Правильно родители сбежали.
Прокравшись вдоль стены, Хантер глянул через плечо: не следят? И бросился в лес.
Родни Вонг
Семейка И сбежала: он понял это по запаху. Должно быть, старший сын их предупредил.
Вонг стоял посреди комнаты, дивясь, насколько жалким тут все было. Все эти годы он представлял, как Йи Давэй – или хотя бы его жена, которая всегда казалась ему умнее мужа, – сообразит продать артефакты, и на полученную кругленькую сумму они переедут куда-нибудь в более комфортное место. Неужели они настолько глупы?
Сидя на кушетке с сигаретой в уголке рта, Вонг достал свою планшетку и карандаш. Нагнувшись над кофейным столиком, он зажмурился и стал фальшиво напевать.
Планшетка грубо нарисовала стрелу, указывавшую вглубь дома.
Он последовал за ней и выбрал комнату наобум. Кажется, в этой спали братья. Ну и бардак. Его, Вонга, отец выпорол бы его за такой беспорядок.
Перешагнув через ворох одежды, он раздвинул шторы.
И увидел убегающего среди деревьев Хантера И.
Луна Чанг
Под его окном она увидела записку. Двигайся она чуть быстрее, ничего бы не заметила. Придавленная к земле камнем, записка гласила:
Встретимся у хижины.
Луне надо было подумать. Семья Хантера уехала. Ее собственная пыталась загнать Луну в рамки, которые ей претили, и теперь родители ужасно злились, что она не желает встраиваться.
Она вдруг вспомнила, как отец рассказывал ей о том, какие у ее прабабки были ступни. Почти конической формы, нечто среднее между цзунцзы и копытцами. Рассказывал, как это делалось: ногти на ногах обрезали как можно короче, замачивали ступни в отваре трав и теплой свиной крови, чтобы распарить. Сгибали каждый пальчик, кроме большого, – и сжимали до тех пор, пока они не ломались до такой степени, что их можно было подоткнуть под ступню. Потом сгибали ступню в середине подъема так, чтобы она тоже треснула. Наконец, долго бинтовали, крепче с каждым витком, так, чтобы пальцы ног остались прижаты к ступне, до тех пор пока подушечка стопы не коснется пятки.
– Какой ужас, – сказала тогда Луна.
– Да уж, – согласился отец. – А потом твою прабабушку заставили ходить несколько часов, чтобы кости сплющились и срастались уже в таком виде.
Луна вспомнила, как ее передернуло:
– Не понимаю зачем.
И как безразлично ответил отец:
– Тогда считалось, что так будет лучше всего. Всю жизнь ее мучили боли.
Стоя под окном Хантера с его запиской в руке, Луна не удержалась от мысли о том, что нынешние поступки ее родителей – тоже своего рода попытка забинтовать ее, чтобы она стала такой, как будет «лучше всего». У нее есть выбор: