— Рисовать любили?
— Вот уж нет! В волейбол, помнится, играла, даже в сборную включали, а рисовать совсем не умела. Да нас и не заставляли, кто не мог, занимался черчением — это-то всем под силу.
— Расскажите немного о своей работе в железнодорожной больнице.
Нонна взбила прическу, прихорошилась. По короткому взгляду, брошенному на часы, я понял — скоро должен вернуться муж.
— По профессии я бухгалтер, кончила училище специальное, работала одно время на автовокзале. А потом, когда закрутила меня хмельная-то жизнь, стала прогуливать да отлынивать, ну и уволили меня. А жить-то надо, на кавалеров надежды плохи, сами приглядываются, кому бы на шею сесть. Вот тогда я и пошла санитаркой в больницу. Их всегда не хватает, там не смотрят ни на прогулы, ни на что — лишь бы не уходила. Работа, конечно, благородная, только не слишком приятная. Но я ничего, полгода выдержала. Может быть, там, рядом со смертью, и поняла, что не так живу, не для того...
— Очень важный вопрос, Нонна. Вам давали когда-нибудь списанные простыни?
Худякова подумала, потом решительно качнула головой.
— Нет, сестра-хозяйка была скупердяйкой. Но некоторые сами брали, учет в больнице неважный. Мне, например, больничной простыни и даром не надо. Как подумаешь, что на ней, может быть, умирал кто-то, так и не заснешь ночью. А потом она же вся в штемпелях, такую и показать кому-нибудь стыдно.
— И все же некоторые санитарки брали...
— Да, помню, со мной вместе Милка работала — красивая такая девчоночка, бойкая, веселая. Меня в чем угодно можно обвинить, но чужого в жизни не взяла — противно. А ей хоть бы что — берет легко, с улыбочкой: «Это общее, значит, и мое». Я говорю: «Милка, бесстыжая, вдруг проверят, вдруг хватятся? А у нас недостача! Со стыда сгоришь тут с тобой!» Она злится: «Больно ты совестливая! Где они найдут дур таких, что за их задохликами горшки будут выносить? Пусть спасибо скажут, что работаем!..» Фамилию ее не помню, лет на пять она старше меня была. Тоже, между прочим, свое счастье искала. Но была гораздо разборчивей, со всякой швалью не связывалась...
Из Карелии я уезжал с сознанием исполненного долга — еще одну Худякову можно вымарать из «черного списка». Оставалось проверить всего шестнадцать семей — сущие пустяки, если вдуматься.
5
Когда я вернулся в Управление, мне сообщили долгожданную новость: Бурлак нашел владельца простыни, сейчас будет «докладать». И вот по селектору голос Чекура: «Всем сотрудникам — немедленно ко мне!»
Подождав, пока все усядутся, Виктор Антонович делает Олегу знак: «Начинай!» Бурлак — розовый и гордый — скромненько встает.
— Архив мы, Виктор Антонович, все же раскопали. Я посадил дружинников, двое суток все вместе, не выходя, работали и нашли. В книге регистрации за семьдесят пятый год есть запись о выдаче ста меток. Там же — адрес клиента, фамилия, правда, неразборчива...
Все облегченно вздыхают — ну, наконец-то, сейчас преступление будет раскрыто. Все, кроме Чекура, он по-прежнему хмур и сосредоточен.
— Очень хорошо, малыш, молодец! Надеюсь, ты проверил, кто там живет?
По лицу Бурлака пошли красные пятна.
— Я, Виктор Антонович, спешил доложить... не успел...
Чекур презрительно хмыкает:
— От радости в зобу дыханье сперло? Рано я тебя похвалил, Бурлак, как бы не пришлось давать задний ход. А вдруг нам сейчас скажут: владелец метки похоронен на третьем Лесном, ряд такой-то, могила номер... Не забывай — со дня выдачи метки прошло больше десяти лет. За это время всякое могло случиться.
Олег вскочил. Осознав свою ошибку, он готов куда-то бежать, что-то узнавать... Чекур жестом возвращает его на место, снимает трубку.
— Сиди! Сейчас я покажу, как надо работать.
— Вы будете в адресный стол звонить.
— Конечно! Но это должен был сделать ты сразу после обнаружения адреса. Обрадовался, распрыгался, как козел. А сейчас вот увидишь, все лопнет... Подумаешь, дружинников усадил на двое суток! А в чем твоя заслуга?..
Все это Чекур говорит в промежутках между набором номера, заказом в адресное бюро и ожиданием ответа. Наконец, в трубке слышится женский голос.
— Как, как? Повторите!.. — переспрашивает начальник. По его изумленно скакнувшим кверху бровям можно понять, что ему в этот миг сообщают нечто неслыханно-небывалое.
Чекур брякнул трубку на рычаг, медленно протер внезапно вспотевший лоб.
— Ну, малыш, удружил так удружил! Ты знаешь ли, на кого вышел? Не знаешь? Ну, конечно, ты ведь спешил доложить... Так вот, слушай, слушайте все. По этому адресу прописан начальник паспортного стола Зальмалского горотдела, капитан милиции Кисляков Михаил Алексеевич. Как, Бурлак, устраивает кандидатурка?..
Олег сидит бледный как мел.
— Я не виноват, там так написано...
Чекур снова снимает трубку.
— Михаил Алексеевич? Здравствуй, Чекур говорит. Бери машину, срочно ко мне... Приедешь — объясню...
Мы все сидим, как пришпиленные, о Бурлаке и говорить нечего — справка адресного стола пригнула его до колен.
— Слушай, Олег, — взрывает Чекур всеобщее оцепенение, — а не могли эти банно-прачечные деятели выдать вторую такую же метку другому клиенту?
— Исключено, Виктор Антонович. Директор клялся, что такого быть не может. Строжайше запрещено инструкцией во избежание путаницы...
Чекур занес руку над лысинкой:
— М-да, ситуация...
Вошел капитан Кисляков — подтянутый, молодцеватый — козырнул шутливо:
— Общий привет соратникам Мегрэ и Холмса! К чему такая спешность?
Чекур уставился немигающим взглядом:
— Вот что, Миша, дипломатничать не будем. Дело по расчлененному трупу знаешь? Так вот, простыня, в которую завернут труп, — твоя!
У Кислякова стала медленно отваливаться челюсть.
— Ребята, да вы что?.. Я тоже люблю юмор, но...
И вдруг увидел, что это серьезно, что никто шутить не собирается. Сел, закинул ногу за ногу, достал сигареты.
— Виктор Антонович, я готов ответить на все ваши вопросы. Прикажите вести протокол!
Чекур удовлетворенно кивнул.
— Отлично! Все, кроме Агеева, свободны! — И добавил миролюбиво: — Миша, ты только не обижайся, такое, понимаешь, совпадение...
Кисляков — сама официальность.
— Виктор Антонович, я все понимаю. Задавайте ваши вопросы.
Чекур смущенно поскреб лысинку.
— Нас, Михаил Алексеевич, интересует, с какого года ты стал отдавать белье в прачечную, когда, где, какие получал метки.
Капитан уселся капитально, прокашлялся.
— По существу заданных вопросов могу пояснить следующее. Использую услуги прачечной города Зальмала с осени семьдесят пятого года... — Кисляков диктует свои показания четко,